Отрада

— Мыслишь, коли староста, то дозволено тебе всякого в общине хаять? Девку бессловесную, сироту без родителей? Мыслишь, вступиться за нее некому будет? — он неприятно усмехнулся, обнажив зубы.

— За нее токмо я вступаться смею! Никого у нее нет, живет в избе у знахарки из милости, от дядьки своего отреклась! — у старосты дернулся кадык и багряной яростью налились глаза. Когда он замолчал, губы шевельнулись, выплевывая проклятье.

— Так ты у девки избу и отобрал! Дружку своему, Избору, подсобил. Мыслишь, не ведаю я? — прогремел Храбр громовым голосом.

— Не зарывайся! — Зорян вскинул руку столь резко, что Отрада ойкнула против воли и моментально закрыла ладонями рот.

— Не тебе мне грозить!

— И не тебе! — кузнец скрестил руки на груди. Он замолчал на мгновение, переводя дух. — Меня ни воля воеводы не остановит, ни казнь. Голову тебе снесу.

— Твой отец уже снес! — выплюнул Зорян, и Храбру почудилось, что перед взором появилась белая пелена.

Он уже не ведал своего тела, когда двинулся на старосту, выбрасывая вперед левую руку и хватая того за воротник рубахи. Кажется, он тихо зарычал.

Очнулся он от крика.

Отрада произносила его имя, повиснув на правой руке и не позволяя ему ударить Зоряна. Кузнец посмотрел на нее и перевел немигающий взгляд на старосту, в глазах которого плескалось злорадство.

— Девка-дура, — выплюнул тот презрительно, когда Храбр отпустил его рубаху, и ушел прочь.

Кузнец выдохнул, остывая, и закрыл глаза. Отрада все еще стискивала в судорожно сжатых пальцах рукав его темной рубахи. Ее зубы громко клацали от пережитого страха.

39."

"В середине жатвы, в самую горячую пору, небо затянули серые, грозовые облака, а землю – залили дожди.

Хуже и помыслить ничего было нельзя для общины и для урожая: коли намокнут да сгниют посевы, ждет их все лютая, голодная зима. Неурожая боялись пуще всего, ни одна напасть не косила так людей, как голод.

Три дня глядел на грязь под ногами староста Зорян Нежданович, щипал седую бороду, поджимал губы, а после повелел отобрать молодого, крепкого бычка, чтобы принести Велесу жертву.

Может, смилуется над ними грозный Бог, пощадит людей и урожай.

Окромя быка к старому деревянному идолу, выдолбленному из толстого ствола, принесли толстые, туго связанные снопы.

Их расстелили на земле, у подножия идола, а поверх окропили священной жертвенной кровью. Зарезать быка выпала честь, вестимо, Первану.

Храбр скривился, глядя, как тот заносил длинный, охотничий нож. С первого раза убить не сумел, пришлось добивать вторым ударом.

Когда старостой был его отец, жертвенные быки и понять не успевали, что пришла их смерть: делал он все ловко и умело, и понапрасну жертвенную кровь не лил.

Но случившегося уже не воротишь, и Храбр прогнал от себя дурные мысли.