Отрада

— Ну что ты, что ты... поздно уже реветь, — Храбр улыбнулся сквозь боль и посмотрел вперед, поверх пушистой макушки Отрады.

К нему спешно шагала Услада, ведя за руки младших брата и сестру. А следом за ней — дядька Третьяк.

— Люблю, люблю... — он расслышал судорожное, сбивчивое бормотание Отрады, и его улыбка сделалась еще шире.

Верно, теперь он будет улыбаться много чаще.

54

— Еще меда! — порядком захмелевший дядька Третьяк вскинул вверх руку, переворачивая чашу, из которой не пролилось ни капли.

Жена с другого конца стола погрузила ему кулаком, а Твердята споро поднес ему кувшин, и густой, ароматный напиток полился через край.

Храбр сдержанно хмыкнул, пригубливая свой травяной отвар. Они праздновали нынче его победу, но он был единственным, кто не пил хмельного меда. Не с такими ранами.

Они собрались за длинным, широким столом в его избе. Белояр и Услада, дядька Третьяк с женой и сыновьями, знахарка Верея и Отрада, Вячко и Ратибор. Все, с кем он был дружен, и кто всегда стоял за него, даже в не самые простые времена."

"Храбр пытался улыбаться, прислушиваясь к веселой беседе, но все больше кривился. Сразу после поединка знахарка зашила его рану на животе прокаленной над огнем иглой и смоченными в крепкой настойке нитками. На прочие порезы, ссадины и ушибы наложили мазь и плотно перевязали. Храбр тихо раздражался про себя: последние седмицы он только и делал, что менял повязки, терпел мазь и пил горькие травяные отвары. Будто он старик, а не кузнец, привычный ворочать тяжеленным молотом и проводить дни за непосильной многим работой.

Он чувствовал себя слабым, и слабость он не любил пуще всего на свете. И всячески презирал.

И лишь один вид взволнованной, но улыбающейся Отрады малость успокаивал бушующую в душе бурю.

Он все сделал, как должно.

— Вече теперь созывать будет! — сказал кто-то за длинным столом.

Храбр кивнул, чувствуя, как закипает внутри утихший было гнев. Упоминание старосты еще долго будет отзываться внутри яростными вспышками, еще долго он не сможет оставаться равнодушным и говорить так, словно это его не касается. Он не ведал, куда запропастился Зорян с семьей — они убрались раньше, чем кто-либо успел опомниться. Кмети им не воспротивилась, ведь Храбр не просил у воеводы наказания для старосты и его сына, не стал требовать с них виру. Он не убил Первана, хотя, видят Боги, чаял этого пуще всего на свете! Чтобы Зорян оказался на его месте, лишившись сына, точно так же как он лишился отца.

Месть застилала ему глаза долгое, долгое время, но под конец Храбр смог обуздать ее. Он знал, коли убьет Первана — мира в общине не будет. Староста и его род затаят лютое зло, и однажды оно непременно исторгнется.