Перстень Иуды

Так скажи: зачем мне было его целовать?! Меня облыжно сделали предателем, и уже две тысячи лет у меня болит душа! А тебя совесть не мучает… Хотя ты не одного предал, и не двоих…

– А я-то кого предал?! – с искренним возмущением вскинулся Аристарх.

– Да всех и не сочтешь… Своего начальника Бортникова в Ростове… Своего коллегу Липникова уже в Москве, на курсах… Инженера Рагозина, машиниста Сивоплясова, рабочих Малинова и Ракитина…

– Подожди, подожди, это же враги народа!

– Невиновные они, и ты это знаешь… А их и бичевали, и распяли…

– Ты что?! Кого распяли?!

– Ну, по-другому казнили… И таких десятки…

– Выходит, ты знаешь все, что было? – спросил Аристарх.

 – А что будет тоже знаешь? Со мной?

Лицо на стене начало расплываться.

– Перстень принесет тебе удачу… Вначале… А потом у тебя появится могущественный покровитель, у которого будет фамилия, как у меня имя… Ты высоко вознесешься… Десять лет будешь благоденствовать, а потом – все, как обычно!

– Подожди, что значит «как обычно»?

Но лицо исчезло. На стене по-прежнему хаотически выделялись пятна плесени и сырости.

Когда Татьяна зашла в комнату, муж спал при включенном свете.

Гимнастерку и нательную рубашку он снял, но на остальное, видно, не хватило сил. Так и лежал на чистой простыне в галифе и сапогах, широко раскинув руки, на волосатой груди скалил морду лев с перстня, продетого в черный шнурок.

«Господи, – подумала Татьяна, внимательно рассматривая мужа, – что же он такой страшный?! Как этот ужасный лев… Черты лица правильные, все на месте, но откуда берется это безобразие? Может, душа так отражается? А ведь стало хуже, чем раньше…»

Внезапно глаза Аристарха открылись. От неожиданности она вскрикнула и отпрянула назад.

Он смотрел на нее, не шевелясь и не произнося ни слова.

– Где он? Ты его видела?

– Кого?

– Этого, Иуду?

– Ты что, Старх… Ты просто выпил много!

Муж не сводил с нее пристального тяжелого взгляда. Рукой он гладил перстень с черным камнем.

Татьяна не выдержала и тихо произнесла:

– Что ты его на груди таскаешь? Верующие там крест носят, а ты эту ужасную морду…

– Я не верующий. Я солдат партии. И носить перстень на руке у нас не принято. И я не пьян, запомни, я его действительно видел!

– Ты же спал. И видел что-то во сне…

– Я и сам иногда не пойму, сплю или бодрствую.

И где страшнее, там, во сне, или здесь, наяву, – не знаю.

Он помолчал, по-прежнему не шевелясь и испытующе глядя на жену.

– Прав был Бортников – страшный я, когда не улыбаюсь?

– Что ты, что ты! – смутившись, затараторила Татьяна. – Я к тебе уже привыкла. Разве это главное?

Но он будто не слышал ее и продолжал:

– Я знаю, что страшен. Но виноват ли в том? Оно изнутри идет, ничего не поделаешь… Устал!

– А ты поспи, отдохни, а завтра…

– Устал улыбаться.