Но ведь не токмо на горькую судьбу и жестокую долю жаловалась гордая княжна. Кричала она о ненависти к Ярославу. Затаила она на него лютую злобу и считала повинным во всех своих горестях. Смолчит Звенислава — вновь предаст мужа. А расскажет — повесит на него еще одну тяжелую ношу. А ему и нынешних с избытком хватает. Придется ведь решать, как быть с Рогнедой. Не у кого ей даже совета испросить! Ни одной живой душе не могла больше довериться Звенислава. Раньше хоть со знахаркой могла поговорить о том, что на сердце лежало. Теперь же нет и знахарки. Так ничего и не решив, с сумятицей на сердце, Звенислава вошла в горницу, где рукодельничали.
По левую руку на длинной лавке вдоль стены теремные девушки пряли на веретенах, крепя кудель к расписных, узорчатым прялкам. В ногах у каждой стояла мисочка с кислой ягодой, чтобы смачивать рот. Напротив них под присмотром тетки Бережаны маленькие княжны вышивали простенькие узоры — пока еще не умело, кладя кривые стежки. Увидев княгиню, обе подскочили с лавок: при старших в тереме не сидели. — Не пошла княжна? — тетка Бережана окинула Звениславу цепким, колючим взглядом.
Вроде бы и говорили, что не болтливы у Ярослава дружинники, однако ж о рогнедином бесчестии в ладожском тереме ведали все от мала до велика. Как, откуда, кто проболтался? — Занемогла, — коротко пояснила Звенислава, усаживаясь на лавку, и Любава с Яромирой тотчас устроились по обе стороны от нее. — Княгинюшка, погляди, погляди, — девочки наперебой принялись показывать ей свои вышивки, и она нашла, за что похвалить каждую. Звенислава взяла в руки рубаху, которую не могла докончить уж седмицу, но и нынче работа валилась у нее из рук.
Ох, в былые времена Доброгнева Желановна за такое по головке не погладила бы. Она закусила изнутри щеки. Вспоминать было больно. «Может, слишком круто я обошлась с Рогнедой? — невидящими глазами она посмотрела на вышитый узор. — Напрасно я осерчала. Она разом потеряла и родню, и терем, и вольготную прежнюю жизнь. Знамо дело, печалится и сердится. Лучше бы я промолчала и ушла. Верно, еще пуще загрустит». Она вздохнула, и чуткая Яромира, уловив ее тревогу, подлезла под локоть, ласкаясь. Любава же, высунув от усердия кончик языка, увлеченно сражалась со стежками.
Как бы она ни ерепенилась, а с вышивкой возиться любила, и получалось у нее лучше, чем у младшей сестры, коли она не спешила да делала все вдумчиво. «Но Рогнеда не просто печалилась, — заговорил в голове у Звениславы другой голос. — Она на Ярослава наговаривала. Грозила ему. Проклятиями сыпала, к Богам взывала! Коли кто другой такие речи услыхал, сидела бы уже княжна взаперти в самой темной, холодной клети, коли не в порубе». «А не тебе Рогнеду судить, — вновь одернула Звенислава себя.
