Пуля для карателя

Офицер у местной братвы был из немцев — достаточно сносно изъясняющийся по-русски.

— Задержанного не бить! — скомандовал он картавым голосом. — Буниченко, Рывак, Кузьминок, доставить задержанного в Трибор! Да посматривать за ним, чтобы не сбежал! Связать ему руки — надеемся, господин лазутчик не будет возражать?

Под злорадный гогот Ломакину стянули руки ремнем. Трое окружили его, погнали в глубину дворов. Шли быстро, плотно окружив «мутного» арестованного. В принципе, не били, но каждый раз, когда он спотыкался и матерился, его хватали за шиворот и гнали дальше.

— Гляди-кось, Олесь, — бурчал в спину каратель, — по-москальски чешет на одних матерках — да русский он, какой еще? Заправляет нам от фонаря, что из военной разведки, а сам ведь русский, падла…

— Ты тоже русский, — огрызнулся Ломакин, — или украинский, хрен тебя разберет. В Красной армии служил, признайся? Тебе, выходит, можно?

— Ага, нам можно, — заржали каратели. — Оступились по несознательности, запутались, насильно забрили во вражье войско к коммунистам. Давно искупили свою вину, верой и правдой служим великому рейху… А ты кто такой, падла, чтобы нас судить?

Ломакин перестал отвечать, не реагировал на обидные тычки и лишь злобно пыхтел. Его прогнали темными, уже зачищенными дворами, вывели на дорогу, где стояла автоколонна. Большинство домов на этой улице было разрушено. У зачехленных грузовиков сновали тени солдат. Из темноты доносились одиночные выстрелы, кто-то смеялся, с надрывом верещала женщина. Несколько карателей за ноги вытаскивали из развалин тела, бросали у обочин. В основном женщин — некоторые еще стонали, но выстрелы мгновенно обрывали стоны и мольбы о пощаде…"

"Ломакина подтолкнули к машине, он самостоятельно и весьма проворно забрался в кузов. Машина была пустая, только на полу поблескивала лужа засохшей крови. Пахло, как в покойницкой провинциального морга, куда давно не завозили хлороформ. «Сидеть и не шевелиться», — предупредил охранник, оставшийся снаружи. Остальные ушли договариваться. Вопросы здесь решались сумбурно и долго. Ломакин тяжело дышал, трещала голова. Яростно чесалась спина, но он не мог ничем себе помочь — руки были связаны ремнем в запястьях. Снаружи потрескивали выстрелы, что-то падало в руинах, перекликались каратели, которые перед выходом на дело, похоже, приняли на грудь. Ломакин терпел — еще и не такое приходилось терпеть. О том, как собственноручно расстрелял членов своей группы, он не думал — обычный эпизод в бесконечной кровавой бойне. Кто свои, кто чужие — все смешалось и стало незначительным. Идеологические установки его мало трогали. Убивать приходилось и чужих, и своих — всякое случалось на войне.