Свобода от смерти

Для домашних я стал невыносим. Писать я уже не мог. Любовь, которая в последнее время была для меня смыслом существования, теперь больно ударила. Я остался совершенно один. Лихорадочно искал причины вовне, поскольку мне было страшно оставаться наедине с собой и заглянуть внутрь.

Если бы в то время меня попросили дать определение настоящему страданию, то я, не задумываясь, ответил бы — физическая невозможность существовать. Теперь же я знаю, что настоящее страдание — это апофеоз эгоистического существования. Гнойник эгоизма назрел и должен был либо лопнуть, принеся исцеление, либо застыть и превратиться в хроническую, бестолковую пытку, или же, продолжая зреть, привести непременно к трагическому финалу. Я все время пытался бежать от страдания — в любовь, в поэзию, в алкоголь, вместо того чтобы погрузиться в него полностью и увидеть его причину. Теперь об этом легко говорить — под рукой книги истинных Учителей, тогда же приходилось надеяться только на собственные ограниченные знания и редкие проблески интуиции.

Прошлое давило на меня тяжелым грузом постоянно кишащих, как опарыши в выгребной яме, мыслей. Хотелось разом от него избавиться.

Глава 2. ОТ НЕВЕДЕНИЯ ДО РОЖДЕНИЯ

Весной 1990 года, будучи в совершенно отчаянном состоянии, я — материалист до мозга костей и ярый отрицатель мистики всех мастей, решился взять в руки Новый Завет. Беглое знакомство с ним никакого впечатления на меня не произвело — схематичная история жизни Иисуса и набор прописных истин. Я отложил его до лучших времен и занялся серьезным прочтением Андрея Платонова, доселе практически скрытого от нас писателя. «Котлован», «Чевенгур», «Ювенильное море» поразили меня. Совершенно фантастическая психологическая рельефность всех, без исключения, персонажей буквально доводила до ступора — приходилось читать дозированно, маленькими порциями. Автор прикосновениями исследовательского скальпеля мастерски анатомирует человеческие характеры, обнажая их суть до корней, а голая человеческая суть страшна сама по себе. До Платонова такое под силу было разве что Гоголю. Тот, кто видит в платоновском творчестве лишь ерничество, еще не готов принять автора, но у него есть шанс критически осмыслить психологическую суть человеческой личности, тот же, кто его отвергает вовсе, в этом плане совершенно безнадежен. Отношение к творчеству Платонова является, пожалуй, своеобразным индикатором потенциальных возможностей духовного развития человека.

Пожалуй, таким же индикатором может служить и творчество Пришвина, которого по сей день официально величают «певцом русской природы», совершенно не понимая его истинной писательской миссии.