Тай-Пен

Она поверила Сибирякову, потому что он был реальной силой, а я в ее глазах — лишь автором смелого, но бездоказательного проекта. И я решил дать ей доказательство. Самое весомое из всех.

— Вы обвиняете меня в том, что я продал вам «пустой слух», — я усмехнулся. — Вы правы. Это уже давно не слух.

Я выдержал паузу, глядя ей прямо в глаза.

— Это уже учрежденное в столице акционерное общество «Сибирское Золото».

Она вскинула брови. Этого она не знала. В ее картине мира это было нестыковкой.

— С уставным капиталом в семь миллионов рублей серебром.

Ее глаза расширились от изумления. Сумма была колоссальной. Я видел, как в ее голове заработали счеты, как она мгновенно оценила масштаб игры, о котором даже не подозревала.

— Чтобы провернуть такое в Петербурге, — продолжил я, нанося последний, решающий удар, — мне пришлось привлечь в долю Василия Кокорева. И знаете почему, Аглая Степановна? Потому что здесь, в Сибири, ваше имя открывает многие двери. Но там, в кабинетах Сибирского комитета, где решается судьба целых губерний, ваше имя — пустой звук.

Я видел, как она вздрогнула, словно от удара. Это было жестоко, но правдиво.

— На ваше имя нам бы выделили одну делянку. И мы бы упустили все остальное. А я пришел просить у них не кусок пирога. Я пришел забрать весь пирог целиком. Для этого мне пришлось создать общество и привлечь тех, с кем в столице считаются. У меня не было выбора, если мы хотели построить поистине великое дело, а не просто очередной прииск.

Я закончил. Все мои карты были на столе. Я ждал, что ее деловая хватка возьмет верх над уязвленной гордостью. Что она оценит стратегическую глубину моего маневра.

Она смотрела на меня долго, и ее лицо было непроницаемо. Гнев ушел, сменившись чем-то другим, еще более холодным и окончательным.

— Я все поняла, — наконец произнесла она, и в ее голосе не было ни капли тепла. — Вы действительно провернули в столице большое дело, Владислав Антонович. Только сделали это так, будто я вам не компаньон… а всего лишь денежный мешок. Приказчик, которого ставят перед свершившимся фактом.

Это было хуже, чем крик. Она не оспаривала мою логику. Она выносила вердикт моим методам. Я видел в ее глазах не просто гнев — я видел оскорбление. Оскорбление, нанесенное не женщине, а равному по силе игроку, которого попытались унизить, решив все за его спиной.

— Это не партнерство, сударь. Это использование. И я таких вещей не прощаю, — продолжила она, и ее голос стал тише, но острее.

Я подумал, что она не до конца поняла, с какими силами мне пришлось иметь дело, и решил договорить до конца, чтобы показать всю безысходность моего положения в столице.

— Это была не просто игра, Аглая Степановна. Это была битва, — сказал я, все еще надеясь на ее прагматизм.