Таня Гроттер и колодец Посейдона

 – В общем, как я поняла, к Тарараху привязался Пегас. Настоящий. Белокрылый. Кажется, Тарарах спас ему жизнь. Пегас мог, если бы Тарарах захотел, сделать из него писателя или поэта. Но проблема в том, что Тарарах даже народным сказителем не собирался становиться. Он даже читать не умел и учиться не хотел. Вместо этого он стал использовать Пегаса как верхового коня. Додумался! Вместе с Пегасом он бродил по свету, путешествовал, летал и вообще неплохо, как я поняла, проводил время. Это продолжалось года три. Однажды Тарарах привязал Пегаса на опушке леса. Машинально накинул уздечку на сук и куда-то отлучился.

На час или на два – не больше. А когда вернулся, Пегаса уже не было в живых. Его разорвала и сожрала нежить. А все из-за проклятой уздечки. Не будь она накинута так неудачно, Пегас мог бы улететь и спастись… И ведь никакой необходимости привязывать коня у Тарараха не было! Тот и так таскался за ним как собачка. В общем, Тарарах себе этого не может простить. Раз за разом он видит в кошмаре, как набрасывает уздечку на сук, а Пегас спокойно стоит у дерева и смотрит на него выпуклым темным глазом…

Ванька резко отвернулся от Пипы, чтобы не видеть на Черных Шторах выпуклый темный глаз и умную лошадиную морду.

– Я не знал этого. Тарарах мне ничего не рассказывал, – сипло произнес он.

– И мне. Хотя я думаю, что и сама бы не рассказала. Тарарах, милый Тарарах! Я знаю, он не может себе простить и никогда не простит такое… – кивнула Таня.

– Остались только Зубодериха, Соловей и Ягге. Что там у них на душе? А, Пипенция? – спросила Гробыня.

Пипа с сомнением оглянулась на Ягуна, точно спрашивая его, говорить ей при всех или нет. Ягун кивнул.

– Ягге ощущает себя виноватой перед дочерью, матерью Ягуна.

Она уделяла ей мало внимания, и та совершила в жизни кучу ошибок. Ягге кажется, что она помогала всем и находила время для всех, кроме дочери, и это ее терзает. А воспоминание, которое не оставляет Ягге, такое… Она, Ягге, уходит куда-то поздно вечером. А ее маленькая дочь – ну лет пять ей, наверное, – просыпается и, плача, стоит на пороге комнаты в длинной ночной рубашке. «Мам, мне страшно, не улетай на Лысую Гору! Посиди со мной! Я боюсь темноты!» Но Ягге спешит. «Мне некогда, дочь! Спи!» – отвечает она и садится в ступу. Ей все это кажется глупыми капризами. А там, в пустом доме, в темноте, плачет ее дочь…

– Мамочка моя бабуся!.. – пробормотал Ягун, не глядя на Шторы, где отражалось все, о чем рассказывала Пипа.

– С Великой Зуби же вышла такая история, – продолжала Пипа. – У Зуби… хотя почему у Зуби? Тогда ее звали Юлей, и она была обычной девчонкой. В общем, у Зуби был родной брат. На пару лет ее младше. И этот брат боялся высоты. Очень боялся, до тошноты. А Зуби его постоянно дразнила. Не только по этому поводу, но и по этому тоже.