Таня Гроттер и молот Перуна

Удивляясь, зачем применять такой сложный маневр уклона, когда можно просто поднырнуть, Таня все же послушно взмахнула смычком – и контрабасы, встретив боковой порыв ветра, отнесло за драконью морду.

ШШШИИИХ! ШШШИУХХ!

Да, так и есть! Змиулан выдохнул двойную, самую коварную струю: короткий сполох вверх и – резкий уход пламени вниз. Таня поняла, что, используй она стандартный уклон, от ее контрабаса – а возможно, и от нее самой – остались бы одни головешки. Леопольд Гроттер вторично спас ее.

– ПАПА, ПАПА! ТЫ, ТЫ…

Рука Леопольда разжалась и слегка подтолкнула ее. Теперь он уже вопросительно смотрел на Таню, словно хотел сказать ей: ну что же ты! Атакуй!

«Неужели он понял? Неужели?» – быстрой ласточкой пронеслась мысль.

Но выяснять это времени уже не было. Змиулан вбирал воздух для нового огнеметания. Бросив контрабас вбок, Таня скользнула вдоль его длинной шеи и, развернувшись у морды, метнула мяч тем коротким и мощным броском, который они сотни раз отрабатывали на тренировках. На одно мгновение ей почудилось, что от волнения она промахнулась, но тотчас яркая вспышка рассеяла все ее сомнения.

– ГООО-О-ОЛ! Леопольд Гроттер позволяет Тане забросить пламягасительный мяч! Тринадцать – три! Сборная Тибидохса забросила мяч на предпоследней, пятьдесят восьмой минуте игры! Теперь матч невидимки – Тибидохс уж точно состоится, клянусь своим пылесосом и вашим чувством юмора! – завопил Баб-Ягун.

Стадион взревел. Болельщики Тибидохса срывались со своих мест, кричали и обнимались. Циклопы и тридцать три богатыря спешно смыкали ряды. Они уже знали, что сейчас восхищенные зрители будут ломиться на поле, чтобы разорвать все живое на автографы.

Персидский маг Тиштря пожелтел, как лимон. Графин Калиостров посинел, как слива. Бессмертник Кощеев открыл было рот, чтобы отменить мяч, но посмотрел на Тарараха и благоразумно промолчал, дорожа ювелирными зубами и посеребренной черепушкой.

Но Таня ничего этого не замечала – она смотрела на отца.

А тот, с высоко поднятой непокорной головой, вдохновенно вскинув руку со смычком, делал последний, прощальный круг вдоль защитного купола. Илья Муромец, Аргус, Геракл, Кентавропег и другие «вечные» с молчаливым укором смотрели на Леопольда Гроттера, проносившегося мимо них на своем контрабасе. Однако Ле-Гро не замечал их. Сборной вечности, казалось, уже не существовало для него. У Леопольда оставалась всего одна минута в этом мире, последняя, но это была его минута, и он пил ее до дна, как чашу, использовал ее, чтобы навек проститься с Тибидохсом, с горами, с Буяном, с Заповедной Рощей…"

"Потом, когда время почти истекло, он подлетел к дочери и коснулся сухой ладонью ее щеки.