Тысяча поцелуев

Та фыркнула, поскольку столь явное проявление раздражения требовало реакции, дернула на себя одеяло и вернулась было к чтению, но сосредоточиться не смогла и вперила взгляд в страницу тридцать три, что продолжалось, похоже, часами.

Харриет наконец прекратила ерзать, дыхание ее сделалось ровнее, послышалось легкое похрапывание.

Интересно, что делает Хью и сможет ли легко заснуть сегодня? Как там его нога? А вдруг она будет болеть не только всю ночь, но и утром тоже? Эта боль постоянная или иногда все же отступает?

Интересно, откуда у него такой талант к математике? Однажды он объяснил, после того как она попросила перемножить абсурдно огромные числа, какими он видит цифры в мозгу: он их не то чтобы видел, просто они мелькали, пока в конце концов не выстраивались в нужном порядке. Она даже не пыталась притвориться, будто понимает его, но продолжала задавать вопросы, потому что он такой славный, когда расстраивается, что не может объяснить.

И потом, с ней он улыбается, что вряд ли делал раньше.

Интересно, возможно ли влюбиться за столь короткое время? Хонория знала Маркуса всю жизнь, прежде чем влюбилась. Дэниел утверждает, что влюбился в мисс Уинтер с первого взгляда – и порой Саре это казалось куда более логичным, чем долгий путь к счастью.

Наверное, она может пролежать в постели всю ночь, сомневаясь в себе, но беспокойство так обуревало ее, что она встала, подошла к окну и раздвинула занавески. Пусть сегодня и не полнолуние, но трава сверкала серебром.

«Роса», – подумала Сара, и осознала, что уже надела туфли. В доме было тихо, и она не должна бы выходить из комнаты, да и лунный свет ее вовсе не притягивал. Дело в ветерке. Листья давно опали, но крошечные стебельки, оставшиеся на концах веток, качались и шелестели. Она так нуждается в свежем воздухе! И в ветре, развевающем волосы. Ей так давно не позволяли носить их распущенными за дверями спальни, а она всего лишь хотела выйти из дома и… побыть собой.

* * *Та же ночь

Другая спальня

Хью Прентис всегда засыпал с трудом. В детстве – потому что слушал. Он не знал, почему детская в Рамсгейте не ютилась в каком-то дальнем углу, как в других домах, и почему время от времени, когда этого вовсе не ожидали (неправда – ожидали всегда), Хью и Фредди слышали крики матери!

Когда это случилось впервые, Хью спрыгнул с кровати, но Фредди тут же вцепился в него.

– Но мама…

Фредди покачал головой.

– И отец…

Хью слышал и его голос, рассерженный, а потом… смех.

Фредди снова покачал головой, и выражения его глаз было вполне достаточно, чтобы убедить Хью, младше его на пять лет, заползти в постель и заткнуть уши.

Но глаз он не закрыл. Если бы его спросили об этом на следующий день, поклялся бы, что даже не моргнул.