В сети

Термины, которые озвучивает врач, для меня новые, но обычно, едва выйдя из кабинета, я прогоняю результаты через нейросеть. Изучаю долго и дотошно. Оказывается, я ещё та паникёрша.

То, что сперва прогремело как катастрофа, оказалось самым нужным ощущением за последние годы.

— Пол уже узнавали? — интересуется врач.

— В прошлый раз не получилось — ребёнок всё время крутился.

— Пол видно. Могу озвучить, а могу написать на листке и положить в конверт — многие сейчас так делают, чтобы был сюрприз на гендер-пати.

— У меня… ничего такого не будет.

Я выхожу из кабинета переполненная нежностью. Счастье, которое во мне живёт, не омрачается ни одиночеством, ни неопределённостью, ни даже паникой перед будущим. Я знаю, что всё только начинается.

Вернувшись в палату, я начинаю собираться к выписке — показатели, которые вызывали тревогу при поступлении, выровнялись и остаются в пределах нормы. Врач сказал, что продлит больничный до конца недели — для подстраховки. А значит, у меня есть ещё три дня, прежде чем снова выйти на работу.

Повышения я, конечно, не получила."

"Но его не получил и Степурин — потому что Григорий Леонидович до сих пор не ушёл на пенсию и не улетел к сыну за границу из-за сильной загруженности. Удивительно, но я не испытала по этому поводу ни грамма разочарования. Все мои акценты сместились. Все до одного.

Раньше я стремилась к признанию. Теперь — к покою. Раньше я хотела взлетать всё выше, а теперь — просто чувствовать под ногами опору, а не пустоту воздуха.

51.

***

Из-за проливного дождя, бьющего по лобовому стеклу, дворники работают в усиленном режиме, мельтеша перед глазами.

Закончив дела в прокуратуре, я позволяю себе уехать немного раньше, делаю круг и останавливаюсь через дорогу от суда.

Окно зала, в котором идёт заседание по делу Устинова, несложно назвать с достаточно высокой точностью. В этом помещении я и сама не раз выступала, поэтому знаю примерное расположение столов и то, где сейчас, скорее всего, сидит Саша.

Я ничего не нарушаю, но всё же съезжаю пониже в кресле, стараясь не попадаться коллегам и пряча взгляд за тёмными солнцезащитными очками.

Это облегчение — что меня сняли. Это грёбанное облегчение — не находиться внутри, не делать вид, что мне всё равно, и просто дышать полной грудью.

Я осознаю это почти в финале — слишком явно, чтобы не понимать, в какой заднице могла оказаться.

Меня сняли по согласованному сценарию. Кто-то вмешался раньше, кто-то позже. Кто-то — в последний момент.

Моя инициативность и независимость пугали.