Вперед в прошлое 4

Никто не придал значения его спешной эвакуации, а у меня возникло предположение, что началось. Неужели эти сволочи объявили об обмене денег в воскресенье, когда закрыты сберкассы и ничего нельзя обменять? Потом, конечно, будет можно, но пока об этом никто не знает. Люди помнят, как у них украли сбережения в девяносто первом, и запаникуют.

Я остановился и, чтобы подтвердить свои догадки, чуть сдал назад под любопытным взглядом деда.

— Что случилось? Начался обмен? — спросил я у женщины.

Она разразилась таким ругательствами, что боцман заплакал бы. А бабушкин пес — взвыл бы от того, что сила великого и могучего слова свернула его уши в трубочку.

— Суки, тридцать пять тысяч!

— Что? — спросил торгующий рядом мужик.

— Обменять можно тридцать пять тысяч, и все! — зычно объявила она. — А остальное — на книжку! То есть прощайте, деньги. Ну не сволочи, не упыри, а?

На нее посыпались вопросы, а мы пошли дальше.

— То, о чем я предупреждал, — сказал я.

— Но это же меньше, чем у многих зарплата, — задумчиво проговорил дед.

— Завтра начнется паника, — предположил я. — Сегодня только к вечеру народ раскачается, эти — самые шустрые и сообразительные.

Мы двинулись по относительно безлюдной улице к рынку, а оттуда — на конечную нашего автобуса. Я напрягал память, в сотый раз пытаясь оживить детали реформы, но она будто прошла мимо меня, я даже не помню, когда мне в руки попала новая купюра. Вот что родители запаниковали и прогорели, в памяти осталось. То, что сказал деду, я просто спрогнозировал, исходя из опыта взрослого. А так ли оно будет на самом деле?

— Как ты узнал? — спросил дед.

— Подслушал, — солгал я.

Камень с плеч свалился. Огромный многотонный камень.

Значит, все — правда. Все мои воспоминания и ядерная война. И правда, что мне удавалось сдвигать время на таймере. Но если мыслить логически, я продолжаю менять мир вокруг себя, соответственно, и на таймер повлиять могу. Не каждый же день мне попадать в ту комнату. Вот бы еще внушать мог, как раньше!

— Сволочи, — процедил дед, сжав челюсти, — ну какие же… твари! В воскресенье людям объявить, когда ничего сделать нельзя! Мы же не скоты, ну зачем же так с нами? Как же любить такую страну, когда она с нами — как со скотами? Раз деньги украли, теперь, вот, опять.

Хорошо я в долларах держу, а кто — нет? А старики как? Тридцать пять тысяч — вот во сколько нас оценивают.

Тридцать пять серебряников.

— Наша страна больна. Психически нездорова, — заговорил я. — Но она вылечится. Страна это ведь не горстка упырей, это мы все. Вот это все, — раскинул руки я.

Дед потряс головой и усмехнулся:

— Никогда б не подумал, что обрадуюсь тому, что у народа нет денег! Пропадать нечему. Все отняли.

— Не у всех. Полиняют те, кто научился зарабатывать, — сказал я.