Предатель. В горе и радости (СИ)

В ретроспективе ее появление на поминках было нарочито показательным, как плевок на могилу Вячеслава.

И весь наш разговор был наигранным. Тогда я видела совсем другое, а сейчас понимаю, что не пугалась она моих едких слов по поводу того, что она сглупила и потеряла Гордея из-за своей наглости.

Она наблюдала за мной, внимательно слушала мои гневные речи, в которых было много самолюбования, а ее ответы лишь подстраивались под мое возмущение. Говорила она то, что я хотела услышать в ситуации с изменой Гордея.

Она ее обрисовала для меня ее до абсурда типичной.

— Какого черта ты такой спокойный? — медленно и хрипло выдыхаю я.

— Кто-то же должен быть спокойным. Нет желания орать.

— Почему тебе нестыдно?"

"— Потому что нестыдно, — разжимает пальцы, — это же логично, Ляль.

— Ты себя еще считаешь правым? — я опять начинаю заводиться.

— Я просто принял истину, в которой я урод, — пожимает плечами и смотрит перед собой. — И доказывать обратное я не хочу. Надоело, Ляль.

— И я надоела?

— Ты какой ответ ждешь? — отвечает вопросом на вопрос. — И что он изменит? — Вновь смотрит на меня. — Давай честно, Лиля, наш брак превратился в пустую игру еще до Веры. Я для тебя был мужем только на бумагах. Ты меня терпела сквозь зубы.

Терпела. Да именно терпела, но в сторону развода не думала, потому что пришлось бы уйти из красивого идеального болота, в которой я принцесса.

И в возмущении с обидой за измену Гордея было много страха, что я теряю не мужа, а его семью. Мое мнимое благородство в нежелании поднимать скандал после смерти свекра было обусловлено еще отчасти тем, что я должна остаться Цветочком и идеалом, чтобы даже в такой ситуации все потом восхитились моей выдержкой.

Какая я умница. Мне было так больно, но я смогла задвинуть ради семьи свой эгоизм.

Святая женщина!

Сейчас я готова кинуться к детям, все рассказать о их папуле, который связался с другой тетей, и мне все равно, что они проживают трагедию.

Как все изменилось.

Я возненавидела свекра, поэтому нефиг сейчас по нему лить слезы, и в панике, что я оказалась не той, кем была для самой себя, я готова буянить и разрушать все вокруг. И где тот милый цветочек?

Мне надо успокоиться. Я проживаю жуткую метаморфозу, в которой я узнаю многое о себе, Гордее и наших с ним отношениях.

Больно, страшно, но без осознания всего кошмара, что затаился над лживой картинкой, и принятия своих ошибок, я не смогу подняться на ноги.

— Я не повезу тебя к детям, — говорит Гордей, — не потому, что я боюсь твоей разоблачающей беседы с ними, Ляль. А потому, что я не считаю, что ты пришла в хоть какую-то норму.

— Я не знаю, что такое моя норма, — закрываю глаза. — Не знаю.

Глава 40. Я тебя... я тебя...