Взаперти

Наверное, остался в тамбуре, понял Полянский. Он никак не мог успокоить нахлынувший страх, что-то изменилось с момента, как он перешагнул порог этого странного вагона. Что в нём было не так? Он усмехнулся своим же мыслям – в этом поезде всё было не так, абсолютно всё, но никогда ещё до того ему не было так страшно. Он будто остался совсем один со всем своим прошлым. Полянский вздохнул и не мог отдышаться. Дыхание предательски сбилось, руки дрожали, так что пару раз ствол его пистолета непроизвольно ударил о дверь. Ещё этого не хватало, подумал он. Успокойся, чёрт бы тебя подрал, но руки всё так же дрожали, как и он сам.

Ему вдруг почудился давно позабытый запах. Тот запах, который он давно уже смыл. Так пах формалин. Только ощутив его однажды, запомнишь на всю жизнь. Он не выветривается из памяти, застревает в ней навсегда.

Полянский открыл дверь и выставил вперёд пистолет. Нюх его не подвёл – формалином пахло так сильно, что у него заслезились глаза.

Пассажиров в купе было трое. Две девушки сидели на одной полке, и мужчина стоял у окна. Никто и не сдвинулся с места, никто и не взглянул на него, будто для них было что поважнее, чем незнакомец с пистолетом в дверях. Лицо одной из девушек было обожжено до половины, не сейчас, старый шрам, понял Полянский. У другой – перебинтованы пальцы и кисти обеих рук, они всё ещё кровили, и кровь проступала через бинты. Мужчина так и стоял к ним спиной. Купе было двухместным.

– Вы из другого вагона? – спросил Полянский.

Никто даже не обернулся и не ответил ему. Только девушка с перебинтованными руками медленно подняла их перед собой и стала рассматривать пальцы, будто только заметила, что они в бинтах.

Она взяла свободный конец повязки зубами и стала медленно его отдирать, разматывая всю руку.

– Нет, не надо, – крикнул Полянский, но голос его потонул.

Его будто не слышал никто, ему вдруг показалось, что для этих троих он был еле слышным эхом, ветром, ворвавшимся в их тишь, в немое спокойствие загробного мрака.

Другая девушка, та, что сидела рядом, лишь смотрела на это всё, даже не пытаясь ей помешать.

Чем быстрее разматывался бинт, тем чётче и резче становился запах застоялой крови и ещё какой-то кислоты.

Полянский зажмурился и отвернулся, борясь с подступавшей тошнотой."

"* * *Хорхе осторожно прикрыл дверь за собой. Он хотел ворваться и испугать, прежде чем нападут на него, но понял, что пугать ему было некого, все и так были напуганы. На него смотрели голубые, как озеро Комо, глаза.

Две девочки, лет пяти или шести, сидели на нижней полке, держась за руки, прижавшись друг к другу. В их растрёпанные русые косы вплетены атласные ленты, на их испуганных лицах багровели глубокие ссадины и синяки, на руках – шрамы, похоже, что от осколков. Хорхе замер в дверях, ожидая сам не зная чего.