Закрой дверь за совой

Он ожидал метнувшегося в сторону взгляда, румянца, смущения – хоть какого-нибудь признака, что удар достиг цели. Но Ирма сложила губы в недовольную скобочку:

– Я просто не могу больше выносить вашей неряшливости. Вы видели себя со стороны?

– Откуда! Вы же не даете мне зеркала.

– Так полюбуйтесь.

Гройс взглянул на свое отражение и вздрогнул.

Сколько он здесь? Неделю? Чуть больше? Эти дни смыли с его лица наносное благообразие и смирение, обнажив жесткое волевое лицо с саркастическим изломом губ. Щетина придавала ему сходство с измученным хищным зверем. «Хорек в капкане».

Ирма протянула ему помазок и поставила рядом мыло.

Гройс неторопливо брился, пока она сидела рядом. Лезвие скользило по коже, и он испытывал почти забытое чувство удовольствия от того, как чисто и ровно оно бреет. Как будто он много лет не испытывал этого ощущения!

Он промокнул остатки крема влажным полотенцем и спросил про одеколон.

– Одеколона нет. Могу предложить увлажняющий крем.

– Черт с вами, тащите, – согласился Гройс.

Похлопал себя по щекам, принюхался к ладоням – не завоняет ли земляникой? Но пахло приятно, какой-то свежей травкой и, почти неуловимо, детским мылом.

– Вы прекрасно выглядите, Михаил Степанович! – искренне сказала Ирма. Кажется, она была чем-то очень довольна.

– Только благодаря вам, – галантно поклонился Гройс.

Как только за ней закрылась дверь, он вытащил из-под одеяла бумажную трубку. За ночь клейстер отвердел. Трубка лежала в его руках – длинная, легкая как бамбук, и по ней бежали буквы. Из этих букв складывались слова, из слов – история о том, как искалеченный писатель пытался сбежать от психопатки Энни Уилкс. «Прекрасная рифма, просто прекрасная!» – одобрил Гройс.

Давай, товарищ Кинг, не подведи.

Стрела блеснула в его руках. Гройс оценил комизм положения и хмыкнул. Не каждый старикан смастерил бы из подручных материалов такую штуковину!

Он перехватил трубу поудобнее, и с лица его исчезло всякое подобие ухмылки.

Один шанс.

У него только один шанс.

Что-то случилось за ночь с окном. Оно сжалось, оно стянуло проклятые рамы и дало усадку. Светлый прямоугольник форточки показался ему в пять раз меньше, чем накануне.

Гройс покрутил хрустнувшей шеей. Несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, проверяя работу легких. Даже спортсменам на олимпиаде дают две попытки! А у него всего одна.

Нечестно. Он ведь теряет больше чем спортсмен. И выигрывает больше.

Гройс выкинул из головы все посторонние мысли. Во всем свете остались только открытая форточка, за которой трепетала, билась, шумела жизнь, и серебряная стрела, покрытая фольгой. Он умирает, он уже почти умер. Если есть вещь, способная проложить путь отсюда – туда, из смерти к жизни, то это ветка фикуса, обвязанная нелепым пучком перьев.