Запрети любить (СИ)

В каждом слове Кости таилась боль. А взгляд стал потерянным, почти беззащитным — словно он наяву видел свою Катюшу перед собой.

— Мы не успели с ней попрощаться. Нас не пускали врачи. Прошло столько лет, а я до сих пор виню себя за то, что она уходила одна, и рядом с ней никого не было. Только врачи. После похорон Игнат приехал домой, зашел в ее комнату и включил мультик про этого Тоторо. Просидел в ее комнате весь день, и этот мультик шел, шел, шел… Игнат так и уснул на ее кровати, а я отнес его в свою комнату. — Костя вытер слезы тыльной стороной ладони. — Что-то я не о том стал говорить.

Ты уж прости, Ярослава. Воспоминания, черти бы их дери. Никуда от них не деться. Плохой я отец, в общем. Не спас свою девчонку.

— Нет. Ты потрясающий отец, — тихо сказала я. — О таком я могла только мечтать. Правда. Мне очень жаль, что в вашей семье произошло такое горе, Костя. Очень. Соболезную. Это ужасно несправедливо!

Он кивнул, принимая мои слова.

— Ты очень напоминаешь мне Катю. Иногда смотрю на тебя и думаю — какой бы она была, моя Катя? Такого же роста? С такими же длинными волосами? Ты знаешь, у нее были очень красивые волосы.

Мать заплетала ей французские косы, и у нас вечно всюду были разбросаны заколочки, бантики, резиночки… Когда Катюша лишилась волос, она так плакала, что сердце обливалось. Она так не плакала, когда проходила лечение — такое, от которого взрослые мужики волком выли, куда там ребенку… Игнат тогда тоже сказал, что побреет голову под ноль. Чтобы поддержать сестру. Сказал — и сделал. Сам. Машинкой, которую стащил у меня. Вышел из ванной лысый. Мы с его матерью чуть не упали, зато Катюша плакать перестала. И я тогда тоже, знаешь, пошел и побрился под ноль. Чтобы поддержать дочь. — Костя улыбнулся, глядя в стену, вспоминая драгоценный момент жизни, который берег от других. — Она увидела меня, посмотрела так серьезно и сказала: «Папа, ты с ума сошел? Ладно, Игнат, но ты куда? Теперь все будут думать, что мы вшивая семья».

Отчим рассмеялся, и взгляд его стал теплым, а от уголков глаз разбежались морщинки-лучики. Я тоже улыбнулась. Он говорил о дочери с такой любовью, что нельзя было не улыбаться, только вот на душе было горько.

Несправедливость. Словно болезнь, она поражает общество.

Разъедает людей, точно ржавчина — металл. Плавит души в адском огне. Уходят те, кто должен прожить долгую счастливую жизнь. Невинные. Достойные. Светлые. А подонки вроде монстра остаются."

"Передо мной возникло его почти забытое лицо. Нет, отец не был похож на зверя — симпатичный молодой мужчина, немного выше среднего роста, худощавый и улыбчивый. С обманчивыми ямочками на щеках — такими же, как у меня. Принято считать, что ямочки бывают только у милых и веселых людей. И, наверное, монстра таким и считали посторонние.