Жест Лицедея (СИ)

Не хотелось бы, чтобы ты так говорил при Павле Иосифовиче. И при Наташе это тоже звучит не слишком хорошо.

— Да, согласен, — я кивнул, — А ты понимаешь, почему я стал так говорить?

— Понимаю, — ответила она после долгой паузы и отвела взгляд. — Наши отношения с тобой стали очень странными. Все после твоего отравления. Я это прекрасно понимаю. Я это чувствую лучше, чем ты можешь представить.

— Что ты чувствуешь? — спросил я, помогая ей прикурить.

— Большое беспокойство, Саш. Даже по ночам это не дает мне покоя. И приходит страх, — она затянулась, выпустила дым и поднесла к губам бокал с недопитым вином.

— Ты хоть сам понимаешь, о чем я? Это совсем не глупости и не игра. Ведь я вижу, как ты на меня смотришь.

— Скажи, пожалуйста, правду. Мне это важно знать, — я занервничал, чувствуя, что мы неожиданно подошли к той черте, за которой Ирина может оттолкнуть меня, отгородиться, и наши отношения станут намного более холодными, чем сейчас."

"— Саша, Саша… Зачем ты все это тронул? — она покачала головой, снова затянулась сигаретой. — Знаешь, в чем ирония? — Ирина Львовна усмехалась, и в этот миг стала отчасти похожа на Наташу.

— Смешно. Только то горький смех. И еще очень тревожно. Ирония в том, что как только ты меня впервые назвал «мамой», я для тебя будто перестала быть мамой и даже мачехой. Все поломалось в один миг. С того момента ты смотришь на меня как…

Продолжить ее мысль или подождать пока скажет она? Ведь мои слова могут все испортить. Но если я промолчу, то она может этого не сказать. В эту минуту мне пришел на ум неожиданный и болезный вопрос: «Если бы жизнь повернулась так, что пришлось бы делать выбор между Ирой и Наташей, то кого бы я выбрал?».

Я уже знал ответ, но не хотел сейчас его произносить даже перед самим собой.

Она не спешила продолжить свое «как…» — это было в ее манере: недоговаривать. Тогда за нее решил договорить я:

— Ты права. Я смотрю на тебя, как на женщину, которая мне очень нравится. Которую хочется целовать не в щеку, а в губы. Которую хочется прижимать к себе, чувствуя мужское желание.

— Зачем ты это сказал?! — она резко встала и отошла к окну, глядела с минуту в сад, потом проговорила: — Ты понимаешь, что все портишь?! Ты можешь сломать всю нашу жизнь! Свою и мою! И даже Наташину!

— Нет, не порчу и не ломаю, — я тоже встал, заскрипев диваном.

Держа мундштук с зажженной сигаретой, подошел к ней. — Ир, я не ломаю, но пытаюсь многое поменять. Очень хочу все поменять в наших отношениях.

— Не говори этого! Ты даже не представляешь, к чему это может привести! — она глянула с опаской на меня. Нет не с опаской — со страхом. Ее глаза блестели как серебро, и губы побледнели.

— Представляю. Ир, ты можешь сейчас быть со мной честна? Пожалуйста! — я взял ее руку, чувствуя в ней дрожь.