Журавль в небе

— Ого, — ужаснулась Тамара. — Ручная работа. Самые высокие расценки. Ты, Натка, записывай, записывай, выполняй свои служебные обязанности.

Наташка поклялась записывать все, даже если тетя Люда вздумает хоть крошки со стола стряхнуть, а Людмила Ивановна смутилась до слез и с испугу пообещала больше палец о палец не ударить. Тамара чувствовала себя полководцем, у которого все по стойке «смирно» и шагом марш. Нет, даже лучше: она чувствовала себя волшебницей, которая может подарить хрустальные башмачки. И даже еще лучше: она чувствовала себя собственницей большой семьи. Не хозяйкой, не главой семьи, а именно собственницей. Она понимала, что это в какой-то степени игра, она сама это выдумала… Но ведь если выдумала, значит, именно этого ей хочется? Да, именно этого ей всегда хотелось. Быть самым главным человеком для всех своих. И чтобы своих было много. И чтобы не по долгу службы они признавали ее главной, а потому, что она главная, — и все. Тогда она не чувствует одиночества.

Она вернулась домой и опять принялась с утра до вечера пропадать на работе — лето, что поделаешь, самая горячая пора: строительство, ремонты, наплыв иногородних заказчиков и покупателей… И опять вместо обеда бутерброд или, в лучшем случае, соседняя кафешка. Вот в этой кафешке она и наткнулась однажды на Евгения. А он-то почему во всяких забегаловках обедает?

— Привет, — осторожно поздоровался Евгений, подсаживаясь к ней за столик. — Ты что это домой обедать не идешь?

— Некогда, — неприветливо ответила она. У нее не было к нему той горячей ненависти, которая чуть не задушила ее у Анны в больнице, но и забыть она не забыла. Что ж поделаешь, незабывчивая она от рождения.

— Мои на даче, себе не готовлю, лень и некогда. Работы много, не успеваю.

— А я слышал, что успеваешь, — льстиво сказал Евгений. Никогда она от него такой интонации не слышала. — Говорят, ты так развернулась… Такие масштабы… И еще эта благотворительная акция! По телевизору показывали.

— Врут, — отрезала Тамара. — Какой из меня благотворитель? У меня один закон — чистоган.

Она не хотела, чтобы он о чем-нибудь ее просил.

Евгений молчал, внимательно смотрел, как она стремительно метет невыразительные столовские вареники, вдруг пробормотал завистливо:

— Ты всегда ела, как будто ничего вкуснее нет… А я вот в этих забегаловках не могу.

Тамара отодвинула пустые тарелки, уже поднимаясь, допила сок, взяла сумку:

— Мне пора, извини. — Не удержалась и добавила: — Обедай дома, раз здесь не можешь.

— Как же, дома пообедаешь! — Он тоже поднялся, пошел за ней. — Дождешься от моей обеда, как же… Она тарелку манной каши мне не сварит, не то, что обед. Совершенно чужой человек. Даже домой идти не хочется. По сути, нет у меня настоящего дома.