А потом я проснусь

У хорошего парня Артема были тяжелые времена, и потому он решил прилюдно унижать девушку? Чтобы полегчало?!

— Я не планировала ничего такого… Мы просто стали видеться, пару раз гуляли, он встречал меня с работы…

— Делал то же самое, что предлагал тебе делать я, — перебиваю ее. — На что ты мне ответила, что сейчас не время, и ты хочешь полностью посвятить себя работе.

— Так получилось, — тихо повторяет Ярослава спустя паузу.

Я зло швыряю окурок в урну и машинально нащупываю пачку в кармане. «Так получилось» — ответ для недалеких идиотов.

— Ответь мне на один вопрос, а? — Позабыв о сигаретах, я делаю шаг к ней, чтобы иметь возможность видеть ее глаза.

— Ты мазохистка?

Она непонимающе моргает.

— Что?

— Я спрашиваю, ты мазохистка? — Пусть эти слова звучат негромко, ну где-то внутри себя я кричу. — Просто понять тебя пытаюсь. Ты до сих слушаешь любимые песни отца, который тебя бросил… Твоя мать — худшая мать из возможных, но ты по-прежнему называешь ее «мамой». Сойка тебя оскорблял, но ты и его легко простила и начала встречаться. Я, человек, который по большому счету не сделал тебе ничего плохого, а даже наоборот, огреб от тебя столько, сколько всем этим людям и не снилось.

То, что ты мазохистка — единственное разумное этому объяснение.

— Не говори плохо про моих родителей, — чеканит Ярослава, устремляя на меня пылающим негодованием взгляд. — И я не мазохистка… И ценю все, что ты для меня сделал. Всегда буду благодарна…

Ее глаза начинают ярко блестеть, и она отворачивается.

— Трусиха, — выговариваю я, глядя ей в затылок. — Я чувствовал, что ты от меня бегаешь, просто давить не хотел. Думал, придет время, и мы сможем нормально поговорить. Как взрослые.

Удачи тебе с Сойкой. Мог бы сказать, чтобы была с ним осторожнее, но быть твоей личной скорой помощью устал."

"На душе так херово — в пору виски глушить прямо из бутылки. Даже в этот момент я почему-то не могу избавиться от мысли, что делаю ей больно. И это тоже неправильно. Я по собственной воле наделил ее почти депутатской неприкосновенностью: тут оправдал ее тем, что молода, там тем, что невоспитанна, в другой раз, что опыта нет. И сейчас пытаюсь… Мысленно злюсь на Сойку за то, что запудрил ей мозги. А ей двадцать два. Двадцать два — это полное совершеннолетие.

Вот и пусть живет свободно, совершеннолетняя, набивая собственные шишки. Все, что я мог, для нее уже сделал: из Иркутска увез, с жильем и работой помог. Все. Дальше пусть сама.

— Алан! — окликает меня ее жалобный голос, когда я берусь за ручку входной двери.

Ничего не могу с собой поделать — оборачиваюсь. Ярослава стоит с зареванным лицом и по обыкновению кусает губы.

— Мы ведь будем еще общаться? Хотя бы иногда?

Я не знаю, что на это ответить, потому что не хочу давать пустых обещаний.