Ах, уехал мой любимый

– Но как-то по злому, что ли. Не с целью посмеяться со всеми, а с целью высмеять кого-то. Раньше бывало, поворчишь на них, пальцем потрясешь перед носом, вызовом родителей поугрожаешь, а потом отворачиваешься и сама же смеешься, прокручивая в голове сцену того, как трусы с утятами со скелета снимала или белку из дупла вытаскивала, а она там еще орехами завалена… - взгляд её стал мечтательно-отстраненным, словно она ушла куда-то глубоко в свои воспоминания. – И ещё полуулыбочка такая хитрая на моське, пока его отчитываешь. Да он и сейчас такой же. Надо, кстати, белку проверить, а то, может, опять переселил по старой привычке.

- За указку тоже сразу не хватайтесь, - не удержалась от маленькой шуточки.

- Точно-точно! – поддержала меня коллега и, поправив, жакет от строгого костюма, направилась к крылу, где был её кабинет. – Пойду проверю.

Вернула внимание расписанию и быстро внесла оставшиеся правки. Теперь дело за малым – побегать. Да-да, я собралась побегать от Козырского. Если он решил задержаться в школе подольше для того, чтобы отвезти меня домой, то шиш ему с маслом. Достаточно с него выходных, во время которых он не покидал мою квартиру.

Поэтому после последнего на сегодня урока замкнула кабинет и быстрым, но очень трусливым зайцем ускакала за сыном в садик. Трусливым зайцем я себя чувствовала оттого, что постоянно казалось, что чей-то очень настойчивый взгляд вперился мне в затылок и нужно петлять по тропинкам и между ними, запутывая следы.

Как школьница, сбежавшая с последнего урока, честное слово…

- А почему Матвей за мной не приехал? – спросил Ваня уже дома. Всю дорогу он почти не проронил ни слова, глядя куда-то себе под ноги.

- Ванюш, - мягко погладила его по голове. – У Матвея есть своя работа. Он не может нас возить, когда нам захочется.

- Ладно, - ответил сыночек и продолжил без аппетита ковырять вилкой в тарелке.

Чувство вины за трусливое бегство давило внушительным весом на плечи. Что такого в том, что Матвей подвёз бы нас по-соседски? Ему тоже по пути с нами.

Нет. Нельзя давать еще больше поводов мне и Ване привязываться к Матвею. Нам опять может быть больно. Затем надо будет снова объяснять сыну, почему ещё один, запавший ему в сердце человек, отдалился от нас.

Но неловкое молчание, что паутиной висело между мной и сыном, всё сильнее запутывало в свои липкие сети, и теперь чувством вины накрывало с головой. Еще несколько минут такой пытки и я буду готова сама пойти за Козырским только ради того, чтобы мой сын хоть немного улыбнулся за вечер и не смотрел на меня как на врага народа.

Ещё этот Лосиныч тут нагнетает. Сидит у вазы с фруктами и прожигает мне лоб своими глазами-пуговицами.