Армадэль, или Проклятие имени

Не пугайтесь, достойное создание! Мое воображение иногда выделывает со мною странные штуки, а в этой части моего письма, наверное, есть еще остатки лаудана, который я принимала в прошлую ночь.

Он подошел – странно и тихо, как лунатик, – подошел и сел возле меня. Или ночь была очень душна, или я была в лихорадке, только я не могла не снять с головы шляпку, не могла не стянуть с рук перчаток. Необходимость взглянуть на него и понять, что значит его странное молчание, и невозможность сделать это в темноте взвинтили мои нервы до того, что я чуть было не вскрикнула. Я взяла его за руку, подумав, не поможет ли это мне.

Рука его горела и тотчас же сжала мою руку. О молчании после этого нельзя было и думать. Единственный безопасный способ состоял в том, чтобы тотчас же начать говорить с ним.

«Не презирайте меня, – сказала я. – Я была принуждена привести вас к этому уединенному месту; я лишусь репутации, если нас увидят вместе».

Я немного подождала. Его рука опять предостерегла меня не затягивать молчания. Я решилась заставить его говорить на этот раз.

«Вы заинтересовали и напугали меня, – продолжала я.

 – Вы написали мне очень странное письмо. Я должна знать, что это значит».

«Поздно спрашивать. Вы выбрали дорогу, и я выбрал дорогу, с которой уже нельзя вернуться назад».

Он дал этот странный ответ тоном совершенно для меня новым, таким, который растревожил меня еще более, чем его молчание.

«Слишком поздно! – повторил он. – Слишком поздно! Теперь остается только задать мне один вопрос».

«Какой?»

Когда я спросила это, внезапный трепет передался из его руки в мою и слишком поздно показал, что мне лучше было бы молчать. Прежде чем я успела отодвинуться, прежде чем я успела подумать, Мидуинтер обнял меня.

«Спросите меня, люблю ли я вас», – прошептал он.

В эту самую минуту голова его упала на мою грудь и какая-то невыразимая мука, терзавшая его, вырвалась наружу, как это бывает с нами, в рыданиях и слезах.

Мое первое впечатление было самое дурацкое. Я была готова выразить бурно протест и защищаться самым решительным образом. К счастью или к несчастью, я, право, не знаю, я утратила чувствительность юности и сдержалась, не оттолкнула его руками, и готовые сорваться слова протеста замерли на моих губах.

О боже! Какой старой чувствовала я себя, когда он рыдал на груди моей! Как я жалела о том времени, когда он мог бы пользоваться моей любовью! А теперь он обладал только моей талией.

Желала бы я знать, печалилась ли я о нем? Впрочем, это все равно. По крайней мере, рука моя легла на его голову, и пальцы мои нежно стали перебирать его волосы. Страшные воспоминания о прошлом вернулись ко мне и заставили затрепетать, когда я коснулась его волос, однако я продолжала их перебирать.