Черное и черное

Он как будто хотел ребенка, эту несчастную сумасшедшую, невинное дитя, не страшащееся его. Не ведающее кто он, и что он может с ней сделать. И в то же время он понимал, что невинным дитем она не была. Он не мог понять себя. И ему не нравилась эта внутренняя растерянность. Как бы в оправдание своим постыдным мыслям о ней, он решил продемонстрировать ей свое доверие и безопасность. Он снял кольчужную перчатку и осторожно взял ее руку.

Он увидел, как потемнели и затуманились ее глаза. Она смотрела на его руку, и сквозь нее видела что-то другое, темное, скорбное. И ему до боли захотелось избавить ее от этой скорби, отвлечь, защитить. Он нежно и осторожно дотронулся до ее лица, боясь своим движением напугать ее, варварски сломать что-то неизвестное и не понятное ему. И стал ласково рисовать ее лицо своими пальцами вместо кистей, подражая художникам, проводя ими по ее чертам, шепча при этом, как языческие заклинания, их названия. Он рисовал на ее лице новое, без скорби. Никогда ни для кого он не делал ничего подобного, он даже не подозревал, что способен на такое. Она была его волшебством."

"Вскоре он начал понимать, что совершает непоправимую ошибку, поскольку его тело начало предательски нечестиво отзываться на ощущения ее кожи под его пальцами. Он безмолвно боролся со зверем внутри себя и с темной пеленой в ее глазах, ему показалось, что он начал задыхаться от охватившего его желания. Он начал снимать с себя шлем, хотя в его шлеме было достаточно места для дыхания. Обычно, храмовники предпочитали не бриться, дабы выказать свое презрение к мирской суетности. Были, правда, и щеголи, которых храмовая жизнь отнюдь не отвращала от суетных удовольствий, в их числе был и Ульрих, но щеголем он не был и брился не поэтому, а потому, что его раздражала растительность на лице, когда на нем был надет шлем.

Она очнулась от своего тумана, посмотрела на него и, как будто попав в какое-то зачарованное опьянение, дотронулась до его лица. Ее прикосновение заставило на мгновение вздрогнуть и полыхнуть огнем все его тело. И тут же наваждение окутало их обоих. Они изучали друг друга как Адам и Ева, впервые увидевшие друг друга, и дающие названия всему, что видят и чувствуют.

Он пришел в себя почти сидя на земле на корточках напротив нее, чувствуя ее и свое смущение, в его голове что-то гремело, и он не мог понять что. Кто-то должен был что-то сделать. И сделать это решил он. Он встал и помог подняться девушке, потом наклонил ветку дерева и сообщил ей ее название, приглашая начать все сначала. Девушка приняла его приглашение. Вскоре ему снова стало весело, но на этот раз он почувствовал и ее веселье. В блеске полной луны в ее глазах вспыхивали искорки, делающие их счастливыми и задорными.

И вдруг она исчезла.