Чудо Бригиты. Милый, не спеши! Ночью, в дождь...

Меня проинформируют о результатах следствия, однако никто больше не поговорит по душам, как говорила вчера на рассвете смертельно усталая девушка; всю ночь она играла роль соблазнительницы, а потом пила у меня на кухне липовый чай с медом, позаимствованным из тайников жены.

Конечно, в разговоре с малознакомым мужчиной женщина никогда не бывает откровенной до конца. Но мне хватило и ее обрывистых фраз и скупых намеков, чтобы представить, что перенесла она этой ночью. Как старалась превозмочь отвращение к подчеркнуто–легкомысленному наряду и вызывающему гриму.

Коньяк, как уже упоминалось, не пошел ей впрок и вызвал скорее состояние похмельного уныния, чем игривой легкости. Но может быть, Силинь и добивался этого? Приткнувшись в уголке полупустого вагона, Аспа, наверное, и в самом деле напоминала типичную жертву Восьмого марта, которую сослуживцы на работе угостили, а потом бросили на произвол судьбы. У одних такие горемыки пробуждают жалость, у других — влечение. Аспа дрожала от волнения, от страха, что провалит задание, ей почему–то казалось, что она должна обязательно выглядеть беззаботной и сияющей, как Лигита Гулбис, о которой Оса рассказал ей по дороге к вокзалу. Однако никто не обращал на нее внимания. Сквозь опущенные ресницы Аспа с тревогой увидела, что в вагоне осталась, кроме нее, лишь одна парочка, целовавшаяся так увлеченно, что возникла уверенность: это и есть обещанная охрана. Поэтому она вовсе не испугалась, когда дверь стукнула и в вагон с громкими возгласами вломились трое изрядно выпивших молодцов. Они незамедлительно подсели к Аспе — один рядом, двое напротив.

— Если я ее поцелую, она снова сделается лягушкой? — заржал один из них, долговязый юнец, еще помнивший слышанные от бабушки сказки.

— Львицей! — не отводя глаз, отрубила Аспа.

Она уже поняла, что эта компания может сорвать спектакль, и нужно поскорее освободиться от нее.

— Придется придержать за лапки. — На этот раз голос прозвучал угрожающе, и можно было не сомневаться, что его обладатель готов перейти от слов к делу.

Но самым опасным оказался третий. Нагнулся, закрыл Аспе рот ладонью, а другой рукой вырвал у нее сумочку, говоря:

— Станешь орать, мы тебя так разукрасим, что родная мать не узнает, — и провел шершавыми пальцами по ее лицу.

Прикосновение было настолько противным, что Аспа затаила дыхание и только в отчаянии повела глазами вокруг.

Целовавшаяся парочка исчезла, за окном пробегали похожие на виселицы электрические столбы, колеса равнодушно стучали на стыках. Выхватить из–за пазухи газовый пистолет? Отнимут и его, с тремя хулиганами ей не справиться. Тогда уж лучше изобразить обморок.

Аспа уронила голову назад, сползла к стенке.