Друг сына

– А что тут непонятного? Роспись, свадьба, все такое…

– Ага… – вздыхаю я, – все сказки заканчиваются свадьбой…

– Не наш вариант, малыш, – серьезно отвечает Матвей, и взгляд его пробирает до костей своей остротой и внезапной прозорливостью, – у нас сказка только начинается.

– Матвей, – пытаюсь я возразить, – послушай меня теперь.

– Если ты опять про разницу в возрасте и всякие такие глупости, то не буду, – резко отвечает Матвей, – мне это надоело, малыш. Ты себе в голову бред этот вбила, и никак его оттуда не вытащить. Я по-всякому пробовал! Черт!

Он встает и начинает ходить по ванной комнате, продолжая говорить:

– Как меня это достало, а! Ну вот кто бы знал! Ты совсем мужиков не понимаешь, малыш, словно девочка восемнадцатилетняя! С одной стороны, это хорошо, такая чистота, что ли… Будит зверя.

Я тебя как увидел в первый раз, на той лавочке… Офигеть… – он останавливается и улыбается, так светло и даже мечтательно, вспоминая нашу первую встречу. И я не могу не ответить улыбкой. Да, забавно получилось тогда.

– Да, я удивилась…

Слабо сказано, на самом деле…

– А уж я как удивился! – усмехается Матвей, – когда симпатичная девчонка оказалась матерью Погран… Э-э-э, то есть, Димки.

– Почему Погранец, кстати? – встреваю я, уже не в первый раз слыша это прозвище.

– Потому что Верещагин, – пожимает плечами Матвей. – Это Леван так обозвал, киношка такая старая есть, мы смотрели потом, ржали. Про красноармейца Сухова.

Киваю, припоминая там Верещагина. Надо же, а в школе вообще никаких ассоциаций у одноклассников Димки не было на тему его фамилии.

– Леван у нас – тот еще мастер давать имена, – кивает Матвей, – хотя, меня тупо по фамилии назвал, Серым.

И прилепилось. В школе не лепилось, а в армии и теперь, на работе – только так и зовут.

Я улыбаюсь, и Матвей неожиданно наклоняется и подхватывает меня под ягодицы.

Тихо вскрикиваю, упираясь в его широченные плечи, смотрю в серые, уже темнеющие грозовым небом глаза, серьезные и жадные.

– Я сразу тебя захотел себе, малыш, когда увидел только, – чуть хрипло говорит Матвей. – И то, что ты оказалась матерью Димаса… Это вообще никак не остановило. И потом, когда ты меня прогонять начала… Только еще сильнее завела, и все.

Я тебя хочу. Себе. Навсегда, малыш. Просто прими это, смирись. Серовы не отпускают свое.

– А если… – я кусаю губы, но потом все же проговариваю один из самых страшных своих страхов, основанный на жизненном опыте, – если ты наиграешься, Матвей? Ты еще такой мальчик…

Он молчит пару секунд, а затем, несдержанно выругавшись, толкает дверь ногой ванной комнаты, вынося меня в коридор.

Охаю, опасаясь, что нас сейчас увидит его отец или мачеха, или, что куда хуже, Лиза, но Матвею плевать, похоже.