Эхо возмездия

– Простите, мама… Просто я как-то очень живо вспомнил, какое у нее вчера было выражение лица, когда она сидела за столом и смотрела на баронессу… Почему-то Нинель мне напомнила ворону, которая сердито топорщит перья… Может быть, из-за темного платья…

– Феденька, оставь Нинель в покое. Женщине уже за сорок, а в этом возрасте нет ничего хорошего, если живешь в одиночестве… – Анна Тимофеевна замялась. – А что ты думаешь о Женечке Одинцовой?

– С меня хватит того, что я думаю о ее родителях, – коротко ответил Федор, и по его лицу мать поняла, эта тема для него закрыта.

Вошла горничная и доложила, что приехал Куприян Степанович Селиванов, у него важное дело к барину – настолько важное, что он ни за что не примет отказа.

– А, этот скучный человек, который хотел купить наше имение за бесценок… – Меркулов нахмурился.

– Наверное, тут что-то другое, – сказала Анна Тимофеевна. – Он ведь знает, что имение не продается.

– Хорошо, я поговорю с ним, – решился Федор и добавил, оборачиваясь к горничной: – Зови его сюда.

– А я, пожалуй, пойду распоряжусь насчет обеда, – добавила Анна Тимофеевна.

Она удалилась, в дверях столкнувшись с Селивановым, который вошел прямо так, как приехал – в дорогой шубе и шапке, с тростью в руках.

– Зря вы не сняли шубу, милостивый государь, – сказал Федор, глядя на незваного гостя и чувствуя, как его охватывает неприязнь, с которой он ничего не мог поделать. – Во-первых, у нас натоплено, а во-вторых, вы наследите на полу.

– Ничего, прислуга уберет, – отмахнулся фабрикант. – Да и разговор у нас будет коротким, Федор Алексеевич. – Он подошел к офицеру вплотную, и тот невольно встревожился, заметив азартные огонечки, поблескивающие в глубоко посаженных темных глазах гостя. – На случай, если вы вздумаете кричать, топать ногами или указывать мне на дверь, скажу сразу же: я все знаю.

– Вы? – изумился Федор. – Простите, я что-то не понимаю…

– Я знаю, это вы убили Дмитрия Колозина. – Фабрикант оскалился. – Да, Федор Алексеевич, не повезло вам. Я же видел, как вы тащили его труп.

– Но ведь была ночь…

Меркулов осекся, поняв, что выдал себя окончательно и бесповоротно. Глаза Селиванова торжествующе сверкнули.

– Вы ведь только что из ссылки, милостивый государь, и сразу же за убийство… Нехорошо получится, совсем нехорошо! Положим, я мог бы тотчас же пойти к следователю, этому олуху Порошину, и рассказать ему все, что я видел, но у меня доброе сердце.

– Да неужели? – мрачно бросил Федор. Он начал понимать.

– Продайте мне имение, а я вам дам… Ну, скажем, две тысячи рублей. И никому не скажу, что вы убийца.