\

— Ну-ка, повтори…

Ну, я и повторил. Всёк ему от всей души. Размахнулся и как звезданул лбом в висок. Не знаю у кого там что затрещало, но, как говорится, если бы были мозги, случился бы сотряс. Храп отлетел, как кегля в боулинге и внёс сумятицу в ряды других кегель, толпящихся сзади.

Зина истошно закричала, а я наклонился вперёд, сместил центр тяжести и, вскочив на ноги, резко крутанул корпус, орудуя привязанным стулом, как тараном. Херак! Я шарахнул по не успевшему толком среагировать Зубатому и сбил его с ног. Но и сам не удержался и грохнулся на спину, снова усаживаясь на стул.

Бляха-муха!

Но зато стул подо мной едва выстоял, заходив ходуном, и чуть не сложился, как карточный домик. И значит сейчас я с ним разделаюсь. Осталось ещё только один разик долбануть! Но в этот момент надо мной навис Зубатый и… неожиданно началась заваруха. И теперь уже настоящая заваруха. Снова раздался топот, но в этот раз он поддерживался воем сирен и криками ментов.

Быстро, чётко, технично. Наконец-то. Они влетели в помещение и всё увидели в наилучшем виде. На окнах — решётки, я привязан к стулу, рубаха располосована, рожа в крови.

Похищение и истязание. Тут же и награбленное — ценности и оружие. Немая сцена, сила искусства! В натуре, как говорится. Николай Васильевич Гоголь мной бы гордился. Да и Илья Ефимович Репин со своей никогда не существовавшей, но широко известной картиной «Приплыли».

Никакого СОБРа, никакого ОМОНа. Обычные милиционеры в серых кителях и фуражечках. Но с калашами. По-домашнему, без излишних сценических эффектов. Эффектов и без них было достаточно."

"Среди прочих, вошла и Ирина Артуровна. Как Шемахинская царица, в ладном мундире, с непокрытой головой, на шпильках, твою мать.

Точёная. И кручёная. Плотоядно улыбнулась, рассмотрев меня во всей красоте. Кровь, страдания, геройство. Кажется, она была удовлетворена увиденным.

— Вещественные доказательства аккуратно собираем! Евсеев! Освободи заложника! Павел Трофимыч! Где Трофимыч?

— Здесь-здесь, иду!

— Осмотрите заложника, пожалуйста.

— Да-да, сию минуту.

— А это у нас кто?

— Ткачук Зинаида Михайловна, — усмехнулся я. — Добровольный помощник следствия. Примчалась исключительно по зову сердца. Да, Зинаида Михайловна?

— Так, Калинин, займись-ка этой гражданочкой.

Жаров, ну, я смотрю задал ты здесь жару, да?

— Зачётный каламбурчик, Ирина…

Она удивлённо подняла брови, уставившись на меня, и я добавил:

— Артуровна.

Она хмыкнула и повернулась к уркам.

— Ну, что, Голод, я предупреждала, что возьму тебя за яйца? Чё молчишь? Взяла.

Он, отвернулся и смотрел в сторону окна.

— Взяла, и теперь ты в моей власти. Захочу, сожму кулак и сделаю из них гоголь-моголь. Захочу, оборву, нахер. А захочу, в тисках зажму.