\

Пошли.

Он завёл меня в гараж, подошёл к стеллажу, раздвинул несколько железяк, потянулся вглубь, вытащил кирпич из стены. Потом ещё два. И, наконец, достал тряпичный свёрток.

— Вот, — сказал он, положив свёрток на полку и отогнув промасленный углы тряпицы. — Нулёвый. Батя говорил, что муха не е**ась.

Я подошёл. На полке лежал чёрный, блестящий от смазки «Тульский Токарев».

— И патроны ещё, — кивнул мой тёзка и вытащил из-под полки две картонные коробки. — Возьми, а? Может, пригодится. Мне-то не нужен, куда деть не знаю. Батя сказал, что ствол чистый. Возьмёшь?

— Один? — спросил я.

— Или ещё чего имеется.

— Один вроде. Всё остальное менты выгребли. А это в тайнике было. Они не нашли…

— Сколько хочешь за него?

— Ты что, шутишь? Просто так отдаю…

Субботник пролетел без особых впечатлений. Я вообще провёл его за рабочим столом. Накануне, в понедельник, было большое собрание в честь сто десятой годовщины со дня рождения Ленина. Скучно, пафосно и нудно. Несмотря на сотни километров кумача, развешенного в актовом зале, на стенах фабрики и по всему городу."

"ЛЕНИН — ЖИЛ! ЛЕНИН — ЖИВ! ЛЕНИН — БУДЕТ ЖИТЬ!

Ленин — шиш! Ленин — кыш! Ленин — тохтомыш! Или как-то так.

Во вторник, на следующий день после собрания, представители всех отделов, цехов и прочих трудовых коллективов предприятия были отправлены на уборку территории.

Кое-где ещё лежал слежавшийся почерневший снег. Его били ломами, шевелили лопатами, разбрасывали по мокрому асфальту. Собирали мусор, наводили порядок. Ну и, собственно всё. Те, кто был отправлен на работы, злились, хмурились и крыли матом тех, кто остался на рабочих местах, а после с чистой совестью пили беленькую.

В жизни в эти дни ничего особенного не происходило.

Почти. Ничего, если не считать нескольких пристрелок пистолета. Вместе с Храповым и его другом мы выезжали в глухую местность, недалеко, но надёжно. Рядом с карьером, где шла выработка и шумели машины, было заброшенное промышленное здание. Один стоял на стрёме, а двое других упражнялись, стреляя по бутылкам. Патронов, как выяснилось, было много.

А в остальном — никаких событий. Сапфир только руками разводил, но теперь я и не настаивал, поскольку ствол у меня уже был. Ирина на связь не выходила, Настя тоже, и даже Зубатый оставил меня в покое и никак не проявлялся.

Всё замерло в ожидании бури.

В четверг позвонила Зина и сказала, что всё у неё нормально, и что дядя Эдик «одумался». Голос был весёлым, поэтому я, воспользовавшись приподнятым настроением начальницы, выбил себе командировку.

В пятницу после обеда я пришёл на вокзал и вошёл в купейный вагон фирменного поезда «Верхотомье». В купе было чисто. На окне белели накрахмаленные зановесочки, а все спальные места были застелены и ожидали пассажиров.