Забракованные

Фактически, как подозревала Мэл, старший Бриверивз договорился с его величеством, что его единственный наследник останется в безопасности так долго, насколько это возможно.

Значит, дела пошли хуже…

— Я хочу, чтобы ты поехала к своему отцу на то время, пока меня не будет. Нечего тебе сидеть тут без присмотра. А моему отцу будет не до тебя, — сказал Эйдан, и Амелия снова потянулась к воде. Спрятаться за стаканом, чтобы тот не заметил ее ликования. Нельзя, нельзя радоваться войне, когда гибнут люди, но Мэл не могла ничего с собой поделать.

— Хорошо, — ответила тихо.

— Но если ты обмолвишься хоть словом… — а вот теперь в голосе мужа прозвучала откровенная угроза.

Мэл вскинула на него глаза, впервые за время этого разговора

— Я не враг своему отцу, — сказала твердо.

А ещё она никогда не расскажет лорду Грерогеру подробности о своей жизни не только из-за беспокойства о его здоровье — сгорит от стыда.

Эйдан довольно осклабился. Подумать только, как всего какие-то пять лет назад эта улыбка казалась ей искренней? Даже улыбка Блэрарда Гидеона была более настоящей, чем оскал Эйдана.

— Я отбываю на рассвете, — сообщил муж, ставя последнюю точку в их беседе. — Вина мне! — гаркнул, вызывая служанку.

Настоящее время"

"Или Амелия страдала излишне бурной фантазией, или в делах у Монтегрейна происходило что-то нехорошее. Его самого со встречи в саду она больше не видела, на ужин он не пришел. Не появился и его верный друг. Правда, с Дрейденом Мэл столкнулась в коридоре по дороге в столовую. Тот несся куда-то с кипой бумаг в руках, отвесил ей свой уже привычный шутовской поклон и поспешил дальше.

Амелия проводила его задумчивым взглядом.

Не связаны ли проблемы с делами поместья с усилением внимания Гидеона к его хозяину? В груди поселилось нехорошее предчувствие, которому Мэл сама не смогла найти объяснения. Какое ей дело до бед своего фиктивного супруга? Однако беспокойство никуда не делось.

В подтверждение подозрений Мэл Монтегрейн не поехал с ней в Монн. Отправил Ронни ее отвезти и привезти обратно и строго-настрого запретил оставлять в городе одну.

Амелия, сцепив зубы, слушала наставления хозяина дома, не поленившегося таки прервать свои дела и выйти во двор, чтобы ее проводить.

Возможно, кто-то другой расценил бы его поведение как заботу, но Мэл испытывала что угодно, только не благодарность — как бы она ни мечтала о свободе, пока что у нее лишь появился новый тюремщик. Уважительно с ней обращающийся, но тем не менее такой же тюремщик.

Выдавив из себя фальшивую улыбку, Амелия села в экипаж и сама захлопнула дверцу. Опустила штору — никого видеть не хотелось.