Забракованные

— Артефакта нет, но у меня есть кое-что получше. — Амелия заинтересованно приподняла брови, а Рэймер прищурился и потянулся к ее губам. — Вернее, кое-кто.

— Я? — предположила Мэл, чувствуя, что улыбается уже буквально до ушей.

— Угу…

Он все-таки ее поцеловал. Чуть смелее и требовательнее, чем вчера, но все равно очень бережно, только на этот раз положив руку ей на затылок и прижимая к себе крепче. Поколебавшись мгновение, она все-таки решилась — обвила его шею руками. А потом совсем осмелела — зарылась пальцами в растрепанные со сна волосы. Дыхание сбилось.

— Мэл. — Монтегрейн оторвался от ее губ и заглянул в глаза. — Давай начнем с начала. С правильного начала. Погуляем где-нибудь, устроим завтрак у озера, съездим куда-нибудь? — Его рука исчезла с ее волос, переместилась к лицу, ниже, к шее, и когда остановилась на ключице в вырезе платья, Амелия все же вздрогнула. Рэймер понимающе улыбнулся и снова погладил ее по щеке. Щеки тут же заалели, и она смущенно отвела взгляд. — Я это к тому, что никуда не тороплюсь.

Она улыбнулась и спрятала лицо у него на груди, по-прежнему обнимая его за шею и не имея ни малейшего желания убирать руки или отстраняться.

— Хочешь меня приручить постепенно?

Рэймер вздохнул так, будто Амелия сморозила очередную глупость. Она, должно быть, и сморозила — потому что расслабилась и перестала следить за тем, что говорит.

— Ты же не лошадь и не собака, чтобы тебя приручать, — сказал он, ласково проведя ладонью по ее волосам. — Я хочу за тобой ухаживать.

Не найдя слов, Мэл просто закивала. Все еще пряча пылающее лицо и теперь уже повлажневшие глаза.

* * *

Он ушел к себе незадолго до завтрака.

Черт с ней уже, с утренней прогулкой. По сути, Рэймер выезжал ежедневно только для того, чтобы потренировать ногу в седле, а так рано — чтобы никто не видел, как в пути его то и дело скручивало от боли. Благодаря Амелии и ее чудодейственной крови теперь утренние поездки были скорее привычкой, нежели необходимостью.

Амелия… Целовать ее можно, лица касаться можно, а едва задел ключицу — все, в глазах паника, а сама подпрыгнула чуть ли не до потолка. Ключицу! Куда там какие-то более интимные ласки?

И главное, смотрит так, будто любое касание, любой поцелуй должен непременно заканчиваться постелью.

Словно для нее это давно отработанный и вбитый в голову алгоритм: дотронулся — завалил, дотронулся — завалил. Будто на скотном дворе жила, причем в роли этого самого скота.

Зубы сжались до хруста. Что делал с ней чертов Бриверивз?

Шрамы на запястьях и дрожь при касании давно говорили сами за себя. Но чем дальше Монтегрейн заходил, тем больше убеждался, что его даже самые смелые предположения далеки от действительности.