Феромон

Только что я теперь буду с этим делать - понятия не имею. Потому что я была уверена: это искренне, а оказалось, я заинтересовала его тем, что не реагирую на его «химию». Я просто редкая зверушка в его зоопарке - вот что его так во мне привлекло. Моя устойчивость. Только есть ли она? Или я как раз пала самой первой жертвой его формирующихся гормонов?

И мне бы теперь оправдать себя тем, что я была влюблена насильно, не виновата в том, что была так не сдержана в своих чувствах. Простить себя, наконец, за всё это и забыть. Ведь на самом деле я была обижена не на него.

На себя. Была... пока не размотала этот клубок по ниточке и не выяснила, что он не просто посмеялся, что меня подставили, унизили, использовали. Я стала посмешищем даже для собственного мужа. А Эйв меня даже не запомнил.

Что ж, ничего. Сейчас запомнит. И он, и Кора, и Глен. Я не останусь в долгу. Уставший мозг генерирует самые кровожадные картины мести, но утро вечера мудренее. Сдаюсь в плен глубокого исцеляющего сна.

А хмурое субботнее утро встречает меня проливным дождём.

Я слушаю его монотонный умиротворяющий шум, не открывая глаза.

И месть уже не кажется мне такой уж хорошей идеей. Во всяком случае, Коре. Эта гадина наказала себя сама. Отравила свою жизнь чёрной завистью. Слила в унитаз и обесценила. Обесценила настолько, что она, ничтожная жалкая лживая и вульгарная, не стоит моих телодвижений. Разве только брезгливо отойду в сторонку и окажу ей милость тем, что не снизойду.

До неё - нет, а вот Глен нарвался крупно и неминуемо. И сегодня очень подходящий день, чтобы его навестить.

Глен Дайсон ненавидит дождь. Он раскисает, как бисквит в молоке, в пасмурную погоду.

Становится податливым, сентиментальным, даже плаксивым. Его не вытянешь на улицу, не поднимешь с дивана, особенно в выходные. Он становится по-настоящему больным и жалким.

«Ну что же, дорогой, - резко сажусь я в кровати. - Отличный день, чтобы получить выплаты по счетам. Вот сегодня, скотина ты подлая, я с тобой и поквитаюсь».

Надев платье, которое ему особенно нравилось, убрав волосы в низкий узел, на тонких шпильках, с ядовито-апельсиновой помадой на губах, за которую он прозвал меня Карамелькой, - вид, от которого он всегда был без ума, - я отправляюсь кастрировать его тупыми ножницами.

Но, распахнув свою входную дверь, натыкаюсь на упакованную в пакет газету и мокнущий под дождём букет. Он лежит на крыльце, покрытый крупными каплями. И потёкшие буквы в промокшей записке заставляют меня не кинуть его, не задумываясь, в мусор, а занести в дом.

«С добрым утром!» - написано от руки. И ни слова больше. Ни подписи, ни обращения. Но мне ли не знать этот скверный почерк.

- Что ты делаешь, Хант? - вздыхаю я над поставленными в воду цветами.