Герметикон

Йорчику доводилось слышать, что Лекрийский приложил руку к гибели благодетеля, однако сейчас старик казался настолько искренним, что не поверить в его скорбь не было никакой возможности.

— Я никогда не скрывал и не собираюсь скрывать, что именно маршал разработал план захвата Лекровотска. И я горжусь тем, что с честью провёл задуманную им операцию.

— Ваш талант признают даже враги.

— Враги меняются, — усмехнулся старик. — Из тех, с которыми я сражался под началом маршала, в живых остался лишь Борис Брангийский. Даже прошлый Берди умер, хотя он был самым молодым губернатором в ту пору… И жаль, что умер — его сынок та ещё свинья.

"Из уст Лекрийского оскорбление прозвучало комплиментом.

Старик замолчал, вновь уставившись в окно, он периодически проваливался в задумчивость или же дремал: проклятые очки скрывали глаза, а с ними — правду, и поэтому Руди поспешил осведомиться:

— Почему вы до сих пор здесь?

Он знал, что на этот вопрос в среде губернаторов наложено негласное табу, но не сдержался. В конце концов, именно запретные темы — самые интересные. Да и обстановка располагала: никого больше в кают-компании нет, Рубен только что ""раскрылся"", рассказывая об учителе, наверняка ещё пребывает под действием разговора и, возможно, продолжит откровенничать.

Возможно. А может и не продолжить. В действительности Руди почти не надеялся на ответ, опасался яростного взрыва, но, вопреки ожиданиям, Лекрийский ответил сразу, не задумавшись и не сопровождая ответ какой-нибудь глупостью, вроде ""лишь из безмерного уважения к вам…"".

— Вы слышали такое слово: ""гордыня""?

— Я ею живу, — не стал скрывать Руди. Он знал, как правильно вести искренние разговоры.

— Тогда мы понимаем друг друга лучше, чем я ожидал. — Старик выдержал короткую паузу. — Встав во главе армии маршала Кичика и располагая таким союзником, как могущественная Компания, я начал строить планы по захвату всей Менсалы, и они, поверьте, были вполне реальными. Однажды я контролировал больше половины континента, но… — И тут Йорчик заметил, что на губах Лекрийского появилась грустная улыбка. Возможно, впервые за много-много лет. — Но этот мерзавец дер Фунье уехал, и всё обратилось в пыль…

Рухнул очередной план стать валерициевым королем Герметикона и так усмирить непомерную гордыню.

— Помимо случая с Нестором, я четыре раза играл по самым высоким на Менсале ставкам, но всё время терпел неудачи. В этих пяти походах заключена вся моя жизнь. Это всё, что я делал… Но так и не добился главной цели.

На несколько секунд в кают-компании повисла тишина, прекрасно обрамившая невесёлый рассказ, а затем последовало совершенно неожиданное:

— Мою жену и… и моего сына… Их убили во время попытки переворота.