Герметикон

А открытые пушечные порты не оставляли никаких сомнений в намерениях преследователя.

Значит, придётся драться.

Цепляясь за металлические скобы и поручни, спотыкаясь и матерясь, Каронимо с огромным трудом ухитрился обогнуть ""кузельную"" башню — один раз едва не вылетел за хлипкое ограждение верхней палубы, когда бронекорда подскочила на крупном валуне, — запрыгнул в кузов, шумно выдохнул, оставляя опасный путь позади. И тут же услышал ироничное:

— Думал, ты не придёшь.

Сейчас Мерса оказался не Энди, а Олли, в противном случае алхимик или не заметил бы появления Бааламестре, или вежливо поздоровался бы с ним.

— Заткнись, — прошипел толстяк. — Не до шуток.

Мерса поджидал импакто, безмятежно сидя у приведённого в боевую готовность бомбомёта. Левая нога — на одном раскрытом ящике с бомбами, правая — на втором, левой рукой алхимик держался за металлическую скобу, а в правой небрежно удерживал взведённую бомбу, судя по самодельной маркировке, с нитроболом. У Каронимо, как, впрочем, у всех нормальных людей, одно лишь упоминание этого весьма нестабильного вещества вызывало холодный пот, над которым Олли (так же как Энди) только посмеивался.

— Займись оружием.

— Без тебя знаю.

Бааламестре, шатаясь и балансируя руками, двинулся к пулемёту, но замер, услышав издевательское:

— Только брезент пока не снимай. Пусть ""Гаттас"" станет для наших новых знакомцев сюрпризом.

Вряд ли менсалийцы ожидают увидеть на одиноком бронетяге современный шестиствольный пулемет.

— Понятное дело, — проворчал толстяк, хотя как раз собирался расчехлить оружие.

 — Но они всё равно не приблизятся на убойную дистанцию — испугаются твоего бомбомёта.

— Приблизятся, — уверенно отозвался Мерса, блеснув стёклами только что начищенных очков. — Если бронекорда и впрямь так хороша, как заверяет Павел, у них просто не будет иного выхода, им придётся встать прямо над нами.

— Бронекорда хороша.

— В таком случае не торопимся раскрывать карты.

И в этот миг справа от мчащейся во всю прыть машины раздаётся первый взрыв.

Взрывная волна бьёт в бронированный бок, корда кренится, скрипит, то есть ругается на своём, металлическом языке, но держит дорогу так, как не снилось даже тяжёлому гусеничному ""Доннеру"".

Возвращается на все шесть колёс, слегка подпрыгивает правым бортом, окончательно гася импульс, принимает на кузов осколки и щебень, но продолжает рвать вперёд. И сидящий за рулем Гатов хохочет в голос, представляя, как мучаются артиллеристы, наводя на необычайно подвижную цель неповоротливые пушки крейсера.