Графиня поневоле (СИ)

Не задаваясь вопросом, кто эта красавица, просто любовались ей, словно узнавая, открывая заново каждую черточку совершенного лица, каждый изгиб восхитительного юного тела. И не было у них сомнений в том, что это судьба вела их сюда. Не было ревности и обид между ними, а была только радость, чистая и незамутненная от встречи со своим долгожданным счастьем.

В тот момент, когда, рассыпая серебряные колокольчики смеха, красавица прыгнула в самый омут подкоряжный, поняли они, что жить не смогут без красы этакой. Ни минуты не раздумывая кинулись спасать свою суженую.

— Боги мои, какие ж вы тяжеленные! — кряхтя от натуги, она выволокла на берег второго мужчину. — Хорошо, что папенька в прошлом годе заставил меня посещать курсы спасения на водах. Радуйтесь, мальчики, что я умею делать искусственное дыхание и непрямой массаж сердца.

Глава тридцать первая, в которой героиня приходит в себя

— Почему она до сих пор не приходит в себя?

— Не психуй, рыжий!

— Что за манеры, Грегори? Какой пример ты показываешь ребенку?

— Аола, ну открой глазки! Я так соскучилась!

Знакомые голоса испугали волшебные грезы. И они истаяли словно туман под лучами солнца, оставив напоследок только ощущение невесомости и легкую головную боль. Шевелиться не хотелось, да и не получалось, честно говоря.

— Не все такие непрошибаемые труповоды как ты! Я просто за жену волнуюсь!

— Молча волнуйся, придурок!

— Не смейте ругаться при ребенке, молодые люди.

— Ну, Аола! Пожалуйста! — маленькие ручки обхватили ее за шею, на щеку капнуло что-то теплое.

— Ты меня опять разбудила, птичка моя ненаглядная, — бледные губы шевельнулись в улыбке. — А знаешь какой замечательный сон мне снился? — в воцарившейся в комнате тишине ее чуть слышный срывающийся голос звучал отчетливо.

— Ты со мной! — горячие капли закапали на лицо чаще.

— Куда я от тебя денусь! Не смей плакать, ребенок. Ты меня пугаешь, — она закашлялась, и тут же чьи то сильные руки бережно приподняли и устроили в подушках. В губы ткнулась чашка с кислым, вяжущим рот теплым питьем. Голову кто-то ласково поддерживал.

— Фу, гадость!

— Пей, Аола, не капризничай, — в голосе Просветленной послышалось плохо скрываемое облегчение. — И открой уже глаза.

Задача, поставленная сестрой Марфой, казалась невыполнимой. Сил на такое простое и естественное действие почему-то не было. Хотелось подобно гоголевскому Вию воскликнуть: «Поднимите мне веки». Но привыкшая за годы жизни в пансионе выполнять просьбы наставниц Иришка все же сумела приоткрыть глаза, впрочем, тут же зажмурив их от яркого света, льющегося в комнату сквозь раскрытые окна.

— А я говорил, что нужно задвинуть шторы, — совсем рядом прозвучал голос Каса.