И только сердце знает

Сидеть рядом с ней и, соблюдая все правила этикета, предлагать ей лучшие блюда, разрезать для нее мясо, следить за тем, чтобы не пустовал ее кубок, короче, делать все, чтобы развеселить ее и доставить ей удовольствие… Когда мужчина голоден, ему необходимо предоставить возможность спокойно наслаждаться пищей, но разве это было возможно, когда вокруг щебечут женщины, требующие услуг и развлечений?!

Со стоном Ранульф закрыл глаза, а когда открыл их, то увидел, что она возвращается к гостям, уверенная в том, что он непременно за ней последует. Его взгляд остановился на ее изящных, очаровательно покачивающихся бедрах.

Сколько же ей все-таки лет? Пятнадцать? Шестнадцать? Вряд ли она была старше, имея такую совсем еще по-девичьи тоненькую фигурку. Однако Ранульф не мог не признать, что грудь у нее все-таки была: два маленьких, но без труда различимых под несколькими слоями одежды холмика.

Усевшись напротив Рейны, Ранульф воспользовался моментом, чтобы наконец-то ее хорошенько рассмотреть, ибо сама Рейна избегала прямо смотреть на него, подчеркивая тем самым всю глубину своего раскаяния.

В ее лице не было абсолютно ничего детского. Оно хоть и было некрупным, однако с четкими чертами уже вполне сформировавшейся женщины. Длинная челка скрывала изогнутые черные стрелы бровей. Миндалевидные глаза, прямой нос, большой чувственный рот с пухлой нижней губкой. Картину завершал маленький, упрямо поднятый подбородок. Ее лицо нельзя было назвать красивым, однако оно, несомненно, было весьма привлекательным: сочная нижняя губка и превосходная кожа, излучавшая нежность, так манили, что к ним хотелось прикоснуться. Но что особенно поражало в ее внешности, так это контрастное сочетание цветов: светлые голубые глаза и черные как смоль волосы, такие же черные брови и густые ресницы. Не красавица, но никак и не дурнушка!

Тем не менее она нисколько его не привлекала. Его глаз радовали сочные, здоровые женщины, готовые принять его грубую ласку. Маленькие, хрупкие женщины теряли сознание лишь от одного вида Ранульфа, не пробуждая в нем никаких других чувств, кроме презрения, а если они еще были и благородными — тогда он их просто ненавидел.

А эта сидевшая напротив него леди уже успела вызвать в его груди такую мощную бурю негодования и гнева, решив, что несколько ничего не значащих слов раскаяния возместят нанесенное ему оскорбление. Теперь же она еще и дразнила его, добавляя к длинному списку причин для ненависти еще одну, причем весьма вескую. Такое оскорбление он мог простить только Уолтеру, но не этой невесть что возомнившей о себе нахалке!

Заметив насмешливый взгляд Уолтера, Ранульф вернулся мыслями к происходящему за столом.