Я (не) буду твоей

Я ткнула в нее пальцем.

— Она.

— Спасибо, Даша. Можешь идти.

Я бежала в свою комнату так, что сверкали пятки. Там закрылась на щеколду, спустилась по двери и заплакала, дрожа всем телом.

Та горничная была уволена, про вазу больше никто не вспоминал. Я выдохнула с облегчением, но мысленно постоянно возвращалась к этому случаю. Повзрослев, меня стало грызть чувство вины перед ничем не повинной женщиной.

Оно изводило меня, не давало спать по ночам. Я представляла, что, лишившись по моей вине работы, женщина осталась без средств к существованию, голодала, ее дети умирали от каких-нибудь болезней.

Ну а потом я догадалась, почему отец допрашивал именно меня. В гостиной стоят камеры видеонаблюдения, предварительно он посмотрел записи и увидел, что вазу разбила я. Прессинг ребенка был лишь для того, чтобы проверить, скажу ли я правду. Не сказала. Не прошла его проверку на честность. Из-за моей детской трусливой лжи пострадала ни в чем не повинная горничная.

Маме, по всей видимости, нравилась такая жизнь. Она терпела домашнее насилие в обмен на деньги. До тех пор, пока не нашла более богатого мужчину.

Моя мать погибла вместе с любовником, когда бежала от отчима. Я находилась на заднем сиденье в детском кресле и оказалась единственной выжившей в той автокатастрофе. Мне было восемь лет.

Отчим рвал и метал. Нет, не из-за смерти супруги, а из-за ее предательства. Оставался открытым вопрос, что делать со мной. Формально отчим меня удочерил, когда женился на матери. По факту всегда был ко мне холоден и безразличен. А я боялась его, как огня, не осмеливалась поднять взгляд в его присутствии.

После похорон матери я слышала, как прислуга шепталась о том, что хозяин «скорее всего сдаст девчонку в детдом». Ведь зачем я ему? Дочь жены-предательницы неизвестно от кого.

Но папа почему-то меня оставил. И точно не потому, что любил, как родную дочь. Может, из жалости, не знаю. Хотя отчим точно не тот человек, который сострадает людям. Нанял мне нянек, гувернанток. Они мною и занимались лет до шестнадцати, пока я не стала самостоятельной.

Со временем и возрастом я приспособилась к жизни с отцом. От меня требовались только две вещи: быть послушной и доставлять минимум проблем. И с тем, и с другим я справлялась прекрасно. Напрямую в мое воспитание отец не лез, но я знала: няньки и гувернантки держат перед ним подробный отчёт. Поэтому я старалась учиться лучше всех, участвовать во всех школьных активностях — чтобы папа был доволен и гордился мною. Но ему было наплевать.

Когда мне исполнилось шестнадцать, отец распустил нянь и гувернанток за ненадобностью: я стала самостоятельной.