Идеальный мерзавец

Летом вместе с наступлением ночи приходит и долгожданная прохлада, застывшие в летнем зное улицы наполняются туристами и киприотами, а после — танцами до полуночи, гомоном голосов и тягучими кошачьими песнями под окнами."

"Зимние ночи на острове другие. Их ткут другие звуки и запахи: обычно, по окнам хлещет ледяной дождь и где-то вдали раненным зверем ревет штормовое море. Голоса и зажигательная музыка из распахнутых дверей таверн, кафе и сувенирных лавок стихают.

Осень — это бархатный туристический сезон, когда днем уже нет шансов схлопотать солнечный удар за считанные секунды, а ночью, чтобы согреться, еще можно обойтись наброшенной на плечи курткой или лишней стопкой анисовой водки.

Моя жизнь это бесконечная зима, а поступки как штормовые волны, которые с извращенным удовольствием снова и снова идут на второй круг.

Вера же стала для меня волнорезом, о который планомерно разбивается образ мерзавца, который я выстраивал столько лет.

Я хочу верить в то, что три оставшихся дня не приведут ни к чему необратимому. И после я снова вернусь к грязи, которая давно уже стала частью меня.

Вера снова и снова целует меня по дороге и, чтобы проучить ее, я затаскиваю ее в темную подворотню, где вжимаю спиной в кирпичную стену.

А после смеюсь из-за неподдельного шока в ее глазах. Решила, что я на полном серьезе возьму ее прямо здесь, возле мусорных баков, с которых на нас со скучающим видом смотрят полосатые коты.

Она пытается быть плохой девочкой, потому что не знает, насколько хороша. Ее мужчина должен был доказать ей это на словах и на деле, но придется сделать мне. И я уж постараюсь.

Вывожу ее из подворотни, откуда рукой подать до дома.

Добавим острого перца в ситуацию, ведь, судя по всему, эта девочка очень нуждается именно в этом.

Впустив Веру во двор, закрываю калитку и тут же, наконец, срываю одним быстрым движением с нее эту надоевшую серую майку.

Вера тут же ежится, пытается прикрыться руками, но я перехватываю запястья обеих рук и завожу ей за спину. Второй рукой снимаю бюстгальтер, который так ничему и не помог, и замираю при виде темных сосков, очерченных белыми треугольниками незагорелой кожи.

Они твердеют на глазах: и от холода, и, надеюсь, от возбуждения.

Могу поспорить, Вера еще никогда не оставалась полуголой на улице. Пусть мой двор огорожен, а высоты забора хватает, чтобы никто ничего не увидел, ей, судя по алым щекам, кажется, что она стоит голой прямо в центре оживленной площади, как рабыня на торгах.

Разворачиваюсь и веду ее в дом, так и не коснувшись ее груди, и одного беглого взгляда хватает, чтобы понять — я опять сломал воздвигнутый ею же шаблон моего поведения.

А еще любую смену курса она воспринимает на свой счет.