Хроники Заводной Птицы

А суть их была в том, что факт может и не быть истиной, а истина не всегда имеет под собой факт. Для Корицы скорее всего было не так уж важно, что в его рассказах опиралось на факты, а что нет. Важно не то, что совершил его дед, а то, что он мог совершить. Юноша узнавал об этом из собственных историй.

Ключевое слово в них – «Заводная Птица», а повествование в форме хроник (или в какой-нибудь другой) почти наверняка доходит до наших дней. Однако «Заводную Птицу» не Корица придумал. Еще раньше в ресторане на Аояме о ней без всякого умысла упомянула Мускатный Орех.

Тогда она еще не знала о моем прозвище – Заводная Птица. А это значит, что по случайному совпадению я каким-то образом оказался связан с их историей.

Хотя полной уверенности у меня не было. Могло случиться, что Мускатный Орех каким-то образом узнала о прозвище, и эти два слова подсознательно повлияли на ее (вернее, их с сыном) историю, как бы вросли в нее. Может, нет у этой истории определенной, законченной формы и она живет, видоизменяясь и разрастаясь, как бывает, когда рассказ передается из уст в уста.

По стечению обстоятельств или какой-то иной причине «Заводная Птица» в истории Корицы обладала могучей силой. Не все, а лишь особые люди слышали ее голос, который вел их к неминуемой гибели. Воля человека ничего не значит, как и думал всегда ветеринар. Люди – как заводные куклы на столе – не имеют выбора. Повернешь ключик на спине, заведешь пружинку – и они будут двигаться как положено, пойдут куда надо. Почти на всех, кто находился поблизости, когда кричала эта птица, наваливались разные несчастья. Кто-то пропал, многие погибли.

Просто свалились со стола.

Корица наверняка знал содержание моего разговора с Нобору Ватая. Знал, и о чем несколькими днями раньше мы говорили с Кумико. Компьютер был для него открытой книгой. Он подождал, когда мы с Нобору Ватая закончим разговаривать, и подсунул мне «Хроники Заводной Птицы». Ясное дело, что это не случайно. Корица запустил свой компьютер с совершенно очевидной целью и показал мне одну историю, а заодно намекнул, что у него таких историй – целая куча.

Я прилег на диван и стал смотреть в потолок полутемной «примерочной».

Глухая, гнетущая ночь обступала со всех сторон, тишина давила, больно сжимая грудь. Белый потолок нависал над комнатой, словно толстая ледяная шапка.

У меня и у безымянного ветврача, приходившегося Корице дедом, оказалось на удивление много общего – синяя отметина на лице, бейсбольная бита, крик Заводной Птицы. Еще лейтенант в истории Корицы… Он напомнил мне лейтенанта Мамия. Мамия служил в штабе Квантунской армии в Синьцзине в то же самое время.