Классная дама (СИ)

Всегда можно найти повод для наказания, не обязательно за тот же проступок. Я непременно отдам вам книгу, если найду.

Я развернулась и пошла прочь, до слез довольная произведенным эффектом: Окольная застыла, по-дурацки разинув рот. Я дала ей мерзкий совет, но любую мерзость всегда можно обернуть против того, кто ее сотворил. Это приманка, да, козочка, кивнула я озадаченной Софье, в довершение к тому, что у нас против Окольной уже имеется.

Мы на всех найдем компромат. И пусть Ветлицкий роется в этой навозной куче.

На меня компромата накопали не меньше. Вспомнили все, что было во времена моего — Софьи — обучения, что-то придумали, уже и записали, поди, чтобы в спешке ничего не забыть. Может, уже положили на стол черепахе Мориц.

— Барышня! Барышня-с! Вам барыня передали, — а вот и он, Аскольд, который умеет ходить сквозь стены. Мне показалось, он и в этот раз так же прошел — как чертово привидение."

"— Какая барыня? — тряхнула я головой, взирая на пачку свернутых квадратиками бумажек. Сибирской язвы или чего-то похожего в них ведь насыпать не могли?

— Так барыня, госпожа Штаубе-с, — пробасил Аскольд. Вот оплошность, он смотрел на меня как на дурочку, я и верно сглупила. Софья, козочка, днем не спи, ты спалишь в этом змеевнике нас обеих. — Письма барышень, гляньте-ка-с, а я опосля-с на пошту свезу…

Глава тринадцатая

«Милый дедушка, увези меня отсюда, а то помру…»

Нет, письма благовоспитанных барышень были не настолько пронзительно-искренними, как крик девятилетнего крестьянского мальчонки. Барышень приучали давить чувства и ощущения, гасить эмоции, закрывая кокетством, как веером или саваном, от постороннего взгляда все, что на душе. И все же я, как полуграмотная, шевелила губами и водила пальцем по ровненьким до приторности строчкам, выискивая то, что спрятано между ними. «Милая матушка», «дорогой папенька», «любезный дядинька»… Скупая похвальба успехами в обучении, еще более сдержанная тоска по родным и бесконечная обида на весь белый свет, которую, видимо, только я могла разглядеть в редких пятнах от детских слез на тонкой бумаге.

— Верь глазам своим, никто из институток никогда никому в письмах не жалуется, — проговорила Софья. — Это запрещено. И ты, если где-то увидишь жалобу, изымешь это письмо. И выбросишь. Или выставишь девочку перед всеми и устроишь ей выволочку, как другие классные дамы.

— А Гофман?..

— Нет. Она предупреждала нас каждый раз, что жаловаться не стоит. Может быть, кто-то пытался, но я не знаю, куда Гофман девала эти письма — отправляла или выбрасывала, или сжигала… Она делала это тихо, так, чтобы никто не знал, ни мы, ни остальные учителя и классные дамы. Когда девочка поступает в академию, ее родители или опекуны дают расписку, что она окончит обучение. Что бы ни случилось.