Клиника одиночества

Достаточно было его самого – недоброго, занудного. Раз за ней осмеливается ухаживать такой человек, значит, в ней самой есть червоточинка.

– Ладно, – вздохнула она, – давайте займемся сексом. Только я не представляю себе, куда я буду втыкать эротические сцены, если по сюжету герои не занимаются любовью до самого конца?

– Милая моя, эротика в литературе и кино – совсем не то, что в жизни! Это отсутствие цензуры развратило нас. Правильно, зачем думать, зачем искать художественные приемы, если показал на экране половой акт – и все в порядке! Зрителю предельно ясно, что автор имел в виду. На самом деле эротика на экране – это тонкие намеки, наводящие зрителя на мысль о сексе, причем не о животном сексе, а о телесном проявлении человеческой любви. Искусство должно быть иносказательно и символично, иначе это не искусство, а репортаж.

Люба кивнула. Она читала последние статьи в блоге Владимира Федоровича. В них он развивал тему эротики в массовой культуре.

– Даже красивые поцелуи не самое эротичное зрелище, – продолжал Владимир Федорович. – Они передают не томление страсти, а ее реализацию.

Люба пожала плечами:

– Я женщина, Владимир Федорович. Мне трудно угадать знаки, которые настраивают мужчин на любовный лад.

– Старайся, голубушка. Приведу несколько примеров. Помнишь советский фильм, «Высота», кажется? Ну где «не кочегары мы, не плотники»? Фильм, снятый во времена кровавого режима и жесточайшей цензуры?

Люба задумчиво покрутила шариковую ручку, которой готовилась записывать в блокнот указания. Фильма она не смотрела. Зачем, если все знающие люди в один голос говорили, что это типичная советская агитка, глянцевая и насквозь лживая? А теперь выясняется, что Владимир Федорович углядел в нем какой-то секс...

– Там есть сцена, где героиня приходит к влюбленному в нее инженеру на завод. В белом платье. Сначала у них идет разговор на тему «слава труду», а потом то ли он предлагает, то ли она сама просит показать ей завод. И для того чтобы все как следует посмотреть, им нужно влезть по пожарной лестнице. Она начинает карабкаться в своем платье, а инженер говорит: «Разрешите, я первый пойду». И так, знаешь, снято... Посмотри, сама поймешь. А знаешь, какую еще любовную сцену я считаю очень сильной?

Люба стала перебирать в памяти классические любовные сцены начиная с «Ромео и Джульетты».

– Ни за что не угадаешь! – сказал редактор довольно. – Совершенно пронзительная любовная сцена встретилась мне в фильме «Бункер», о последних днях нацистской Германии.

– Да там вообще про любовь ничего нет! – возмутилась Люба.

Владимир Федорович вздохнул:"

"– Ладно, ты еще молодая, не понимаешь... А я так чуть не плакал.