Клиника одиночества

Мы биосреды-то у него взяли, но, сдается мне, родители проплатили отрицательные результаты.

– Тогда чепец! – заключил Ваня весело и чихнул.

– Простите, что вмешиваюсь, но если этот наркоман напал на вас с ножом, разве имеет значение, был он обдолбанный или нет? – спросила Люба, робко взглянув на Стаса. – Нужно разбирать этот случай как уголовное преступление. Есть же свидетели, как он на вас кидался, есть нож.

Доктора посмотрели на нее с жалостью."

"– Видишь ли, Люба, в делах против медиков свидетельства этих самых медиков, как говорят уголовники, не канают. Все наши показания воспринимаются как жалкие попытки выгородить свою трижды виновную шкуру. Мы говорим правду, а в ответ слышим – это у вас корпоративная солидарность. Охранник же, как я поняла, самого момента нападения не видел. Только если нож... Где он, кстати?

– В сейфе приемного отделения. В пакет положили, актировали, все честь по чести. Но я сомневаюсь, что кто-то будет назначать экспертизу, уголовного дела-то нет. Да оно никому и не надо, базарный скандал в прессе гораздо приятнее. Мы, конечно, виноваты, прохлопали острый психоз, то есть совершили врачебную ошибку. Но остальное, простите, это необходимая само– и взаимооборона.

Какое слово хорошее – «взаимооборона», подумала Люба и поднялась. Зоя с Ваней шумно уговаривали ее остаться. Стас вышел за ней в прихожую.

– Я провожу.

– Не тревожьтесь. Я живу в этом же подъезде.

– Все равно провожу.

У Любиной двери оба остановились в замешательстве. Она боялась пригласить, он – напрашиваться. Дрожащими руками она достала ключи. Еле попав в замочную скважину, открыла дверь и замерла на пороге. Невозможно было отпустить его, а просить остаться – тем более нельзя.

...Руки его властно и спокойно легли на ее талию, губы уткнулись куда-то за ухо и распустились там нежным цветком. Обнявшись, они разом шагнули в коридор, краем уходящего сознания Люба слышала, как хлопнула дверь.

– Наконец-то я знаю, где вас искать, – шепнул Стас умиротворенно.

Он целовал ее невесомыми, осторожными поцелуями, так кошка трогает лапкой заинтересовавший ее предмет. Люба положила руки ему на плечи и несмело прижалась щекой к щеке. Сколько они простояли так – вечность, минуту? Она не знала. Мир кружился и летел в тартарары, родные стены прихожей обрушивались и исчезали, вместо них перед Любиными глазами возникали райские сады. В голове шумело, а ноги подкашивались так, что пришлось прислониться к шифоньеру.

– Послушайте, – сказала она слабо, – послушайте...

– Люба...

Вдруг он опустился перед ней на колени и прижался лицом к ее животу. Возле его рта кофточка сразу стала теплой и влажной.

Люба застонала и закрыла глаза. Стас осторожно приподнял кофточку и провел кончиком языка по ее животу.