Кровь, слезы и лавры. Исторические миниатюры

На гусарских бивуаках, в треске костров, немало поколочено бокалов, рыдали гитары и пелось, пелось, пелось… всю ночь!

Наступление – Кульнев идет в авангарде! Случись ретирада – и Кульнев в арьергарде сдерживает натиск врага. Всегда при сабле, а по ночам не спит, сидя на барабане.

– Не сплю для того, – говорил, – чтобы солдаты могли как следует выспаться…

Слава подлетала к нему не спеша. Не было сражения, в котором бы не Прогремело имя Кульнева. Народ, самый точный ценитель отваги, отметил эту славу – и владимирские офени уже разносили по Руси первые лубки с изображением Кульнева.

В крестьянских избах, на постоялых дворах и харчевнях “храбрым Кульневым” стали украшать стены. И мужчины, попивая чаек, уже толковали о нем, как о герое всенародном:

– Вон наш батюшка Кульнев… вишь, как наяривает!

А сам Кульнев по окончании войны сказал:

– Люблю Россию! Хороша она, матушка, еще и тем, что у нас в каком-нибудь углу да обязательно дерутся…

Точно – в самом углу России тут же возникла русско-шведская война, и Кульнев вскочил в седло. Донцы с гусарами его шли за ним, сутками хлеба не куснув, ибо Кульнев гнал конницу вперед, только вперед (обозы не поспевали!).

Трижды прошел Кульнев через Финляндию – через снега, через завалы лесные, буреломы, под пулями. В дерзких рейдах по тылам врага Кульнев выковал тактику партизанской борьбы, которая вскоре нам пригодится…

Не знаю, как сейчас, но раньше не было в Финляндии школьника, который не знал бы о Кульневе… Читали наизусть:

Ты б посмотрел его черты! Между картин убогой хаты Еще порой увидишь ты Какой-то облик волосатый; Ты подойдешь – проглянет рот, Улыбка кроткая блеснет И взор приветливый, открытый… Вглядись – то Кульнев знаменитый! На нас рука его несла Беду и смерть и ужас боя, Но честь его и нам мила, Как честь родного нам героя… Поначалу своим появлением он навел страх на финнов.

В метельных потемках застывал Якобштадт, население которого решило балом развеять печаль военной зимы. Играли скрипки и вздыхали жалобно валторны шведского оркестра. Двери настежь… в блеск чопорного бала прямо с мороза ввалился он, заснеженный медведь. Иней и сосульки покрывали лицо, заросшее волосами. Зорким глазом могучий партизан окинул женщин. И точно определил он первую красавицу в городе. Что-то грозно потребовал у нее на своем языке, показывая почему-то на ноги девушки.

Вид Кульнева был столь ужасен, что…

– Уступи ему, Эльза, во всем, – заговорили горожане. – Ведь ты не хочешь, чтобы он спалил наш уютный Якобштадт!

Башмачок упал с ноги рыдающей красавицы. Партизану больше ничего не нужно. В туфлю хлынуло шампанское. Кульнев осушил ее единым глотком. Поцеловал туфлю в каблук. После чего с облегчением запели скрипки и радостно вздохнули валторны.