Кровь, слезы и лавры. Исторические миниатюры

– Сударыня, – отвечал ей Кульнев, – долг пред службою отечеству я ценю выше долга супружеского…

Так завершилась его любовь. За блистательный поход кавалерии через Балтику Кульнева наградили пятью тысячами рублей. Яков Петрович половину отослал матери, остальные истратил на друзей и своих подчиненных. Осталась генералу та же самая курица, которую он клал на тарелке плашмя, лежмя и всяко разно.

А на финских хуторах и поныне можно встретить старинные гравюры. Кульнев изображен в окружении финской семьи, нянчащим на своих руках младенца. Младенец же этот – Иоганн Рунеберг, краса и гордость финской культуры, который позже писал:

Вражду лишь робкий заслужил — Ему позор и посмеянье, Но честь тому, кто совершил Бесстрашно воина призванье… За отличие в битвах с турками при Дунае Кульнев получил саблю, осыпанную алмазами.

Его назначили шефом Гродненского гусарского полка. Первым же приказом он запретил гусарам ношение в ушах серег. И никто не взроптал.

– Для любимого дружка и сережку из ушка! – говорили вислоусые, старые, прокуренные гусары…

Близился год 1812-й – год нашей славы и доблести.

Наполеон через Смоленск устремился на Москву, а в сторону Петербурга двинулись войска маршала Удино, против которого стоял с армией князь П. X. Витгенштейн. В этом корпусе Витгенштейна, прикрывавшем столицу, состоял и Кульнев со своими гродненцами. Судьба обрекла его сражаться сейчас на тех зеленых полянах, средь которых прошло его детство.

– Ежели, – говорил он в эти дни, – паду от меча неприятельского, то паду славно, почитая себе за счастие каплей крови последней жертвовать защите отечества!

Витгенштейн в порядке отводил свой корпус к Дрисскому лагерю.

Прикрывая отход его армии, в непрестанных схватках, гусары Кульнева привычно качались в седлах, звенели низко опущенные ташки с вензелями, бряцало оружие, и раздавалась песня:

Нам плевать на Удино — Он для нас одно дерьмо… Яков Петрович с тревогой оглядывал отчие места, затянутые дымом от сгоревшего пороха.

– Жано, – сказал он своему адъютанту Нарышкину, – ты бы знал, милый, какая тоска гложет сердце. Ведь это моя родина! Неподалеку отсюда есть постоялый двор в Клястицах, где проездом, сорок восемь лет назад, нечаянно родила меня матушка…

Ударом небывалой ярости Кульнев обрушил своих гусар на противника.

Расколошматил французов в пух и прах. Они стояли перед ним дрожащие. Среди пленных, весь в блеске мундира, застыл и любимец Наполеона – генерал Сен-Жени.

И шел дождь…

Кульнев сорвал с пояса Сен-Жени шпагу.

– А вам – в Москву, – сказал в злости…

Сен-Жени был первым генералом Наполеона, который попал к нам в плен, и Москва сбегалась смотреть на него, как на чудо.