Леди GUN

Стоит «пиджакам» приблизиться к девицам на метр – ими займутся вышибалы. Валим, Кабан! Как бы ребятки не оказались на улице раньше нас…

У ратуши Боря отвалил приятелям по стольнику с барского плеча. Седой и Кабан хохотали, приговаривая:

– Ну, обставил дельце!

– Во дает! А те расплатились! – икал от смеха Кабан."

"Минут через десять из «Барракуды» выбросили двух полумертвых господ в изодранных твидовых пиджаках, обляпанных кровью. Даже издалека приятели смогли рассмотреть в них знакомых парней. Пора было по домам. Они распрощались.

Боря во весь дух помчался к православному храму Лазаря Четырехдневного, что располагался в ста метрах от могил Бетховена, Шуберта и Брамса на Центральном кладбище австрийской столицы. Ему было на кого потратить оставшиеся восемьсот шиллингов.

…У настоятеля небольшого православного прихода, находящегося в составе Венской епархии Московского патриарха, протоиерея Александра Родионова была красивая восемнадцатилетняя дочь. Они жили без матери. Мать Лены не смогла безоговорочно принять размеренность и аскетизм той жизни, что предстояла ей в качестве жены приходского священника.

Она оставила мужа с маленькой дочуркой на руках, оправдав себя глупостью молодости. Разве могла она знать тогда, в советской России, что этот смиреннейший священник попадет настоятелем аж в Европу.

Возможно, гены не пустой звук. Лена, как и мать, была своенравна, ветрена и на все сто уверена в своей неотразимости. Только лишенный обоих глаз мог бы с ней об этом поспорить.

Античный профиль был словно срисован с лика Афродиты.

Ее рост немногим не дотягивал до ста восьмидесяти. Объемы соответствовали эталонам совершенства, наводнившим журналы мод. Тысячи мужчин, встречавших ее, одиноко бродящую по старым мощеным улочкам, лишь тяжело вздыхали, провожая ее жадным взглядом, ибо догадывались: девушка с такими ногами – орешек не для них. Ее смуглая кожа испаряла свежесть, очертания ее губ подходили к сравнению лишь с безукоризненной графикой художников-кубистов и сводили с ума самых рассудительных. А эти глаза, увенчанные плавной дугой черных бровей, эти карие глаза могли заставить согрешить и праведника из подпольной секты скопцов.

Нет, затворническая жизнь в церковном приходе ей надоела. Ее девичье тело жаждало любви. Напичканная фантазиями душа рвалась к безумному поступку. Ей хотелось романтики и приключений. Она мечтала, чтобы самые красивые мужчины, высокие и сильные, снимали сапоги с ее точеных ножек и целовали ей стопы. И она этого заслуживала уже только потому, что была так хороша.