Мой сводный хулиган

Я испугалась, что пришло его время, но медсестра сказала, что его просто перевели в другое учреждение, что было странным, ведь улучшений у него не наблюдалось. Никто толком в хосписе не могу мне сказать, куда его перевели. Но потом мне перезвонила медсестра, которую я очень-очень просила хоть что-то разузнать, и сообщила, что Паша теперь содержится в частной клинике и готовится к операции, что, оказывается, его брат вернулся и нашёл средства оплатить лечение, которое должно поставить Пашу на ноги.

А я была такого плохого мнения о его брате, а оказалось, что он изыскивал возможности для лечения. За что был заочно мною прощён, хотя я его ни разу и не видела.

И Паша очень обрадовался, когда я нашла его. Мы продолжили наши литературные беседы, а потом они как-то переросли и в личные разговоры. И говорилось мне с ним легко. Недавно я пришла в таком угнетённом состоянии, что даже не смогла читать, точнее дошла до сцены признания в любви в “Бедной Лизе” и вдруг разрыдалась, не сдержавшись. А потом всё рассказала Паше.

Да, вот так, как на духу, совершенно чужому человеку. Извинялась потом, что вывалила на него ворох своих проблем, когда ему и так нехорошо – лечение давало побочные эффекты, и Паша с трудом с ними справлялся. Но он как-то странно и очень по-доброму улыбнулся и сказал, что рад помочь, выслушав.

И вот сегодня тоже заметил, что моя ночь не прошла без слёз. А всё потому что вчера Артур привёл Лиду (Ладу? Снова забыла)

Прямо на ужин. Познакомил с родителями, ухаживал за ней за столом как настоящий джентльмен. Мне не то что еда не лезла в глотку, казалось, что съеденное на обед просилось обратно. А рыжая ещё и села ближе ко мне, улыбалась, будто мы старые знакомые. Попросила показать, где у нас уборная, болтала там что-то. А моё сознание её трёп никак не воспринимало, уши словно заложило и туманом перед глазами всё заволокло.

Я написала Эдику, попросила приехать за мной. Он был тут как тут уже через двадцать минут, и папа и его пригласил к столу. Вот где был ужин мечты. Дышать было просто нечем от напряжения, будто все мои мышцы, что приводят в движение грудную клетку, одеревенели, застыли в болезненном спазме, с трудом пропуская каждый вдох.

Артур и рыжая потом уехали, а у меня сил не хватило ехать куда-то с Эдиком. Мы погуляли немного в саду, а потом я закрылась у себя в комнате и долго-долго плакала.

Не знаю, за что мне эти муки и что такого я сделала. Врали все эти поэты и писатели о любви как о прекрасном чувстве. На самом деле она жутко изматывает и пожирает изнутри.

– Переживу, – усмехнулась я, не став врать и отпираться. Кстати, только Паше я разрешала переиначивать моё имя и это не коробило. Даже казалось милым.

– Конечно, переживёшь, – он улыбнулся. – Всё образуется, вот увидишь. Я точно знаю.