Мой темный Ромео

На ее губах появилась небольшая улыбка.

Я прижал свой горячий язык к ее центру. Она задохнулась. Хлопок стал влажным как у моего рта, так и у ее тела, догоняя мои намерения.

Сквозь тонкую ткань я потрогал ее и пососал ее клитор, дразня.

Ее соски сморщились под атласным топом, а глаза распахнулись.

К моему огромному удовольствию, она все еще была в полусонном состоянии, не в полном сознании. Возможно, она заткнулась бы для разнообразия.

С тихим стоном она толкнула свою киску мне в лицо.

— Еще.

Я сильнее сосал ее клитор, ослабляя давление.

 Используя указательный и средний пальцы, я полностью завел их в ее киску, натягивая тонкие трусики и одновременно трахая ее пальцами.

— М-м-м. Хорошо.

Хорошо?

Я не прикасался к женщине почти полдесятка лет. Хорошо не подходит.

Бедра Печеньки задрожали, зажав мои уши. Ее пальцы нашли мои волосы, яростно дергая их.

Я стал сильнее, грубее, вцепившись в одну из ее сисек через верх и ущипнув ее сосок. Ее глаза наконец распахнулись. Она моргнула, глядя на меня за занавеской невинной похоти.

На секунду я подумал, что смогу к этому привыкнуть.

Потом я вспомнил слова Оливера о ней.

Стрела собственничества пронзила меня, включив в игру третий палец. Я дразнил ее клитор кончиком языка, кружась.

Она дернулась вперед, скользнув бутоном по моему носу.

— Блядь! — закричала моя красивая, нежно воспитанная южная жена. — Неудивительно, что папа не разрешал мне встречаться. Если бы я знала, что это так приятно, я бы переспала с каждым парнем из моего класса.

Я чуть не подавился ее трусиками. От смеха или возмущения, я не был уверен.

— Да. Да. Вот так, но, может быть… может быть, даже быстрее.

Детское ликование в ее голосе заставило меня стараться лучше.

Мое сердце билось о ребра. Я не мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал, что оно работает должным образом. Обычно оно делало самый минимум для поддержания моей жизни и ни на йоту больше."

"Она извивалась и стонала подо мной, мертвой хваткой обхватив ногами мой череп, чтобы я никуда не ушел. Потребуются три армии и целый апокалипсис, чтобы оттолкнуть меня.

Даллас Коста была изобразительным искусством.

 Я хотел запечатлеть ее в этот момент и возвращаться к этой сцене всякий раз, когда желание сожрать ее поднимало свою уродливую голову.

Она была так отзывчива. Ее переполняло неподдельное волнение. В ее реакции на меня не было ничего заранее продуманного или рассчитанного. Она была безжалостно честна.

Честной, когда она сказала мне, как сильно она меня ненавидит всем, что у нее есть.

И честной, когда я заставил ее рассыпаться на части своим языком и пальцами.