Наследница (СИ)

Он заявляется к тебе, любезно подаёт ручку и водит, как слепую, по поместью, и все это — с открытым лицом! Осторожно, здесь идёт провод Инкардиум Телла, мастер Белого цветка, перешагните, а здесь купальни, вам больше нравится с голубой отделкой или с серебряной? — передразнила она консула. — По-твоему, это самое обычное дело в Астрели?

Айрис раскраснелась и гневно надвинулась на Ясмин. Ясмин устало смотрела на Айрис и не узнавала ее. Она ведь ей нравилась, и они, казалось, поладили. То есть, они совершенно точно ладили ещё сегодня утром.

— Ну хорошо, я сплю с Абалем, — покорно согласилась она.

 — Теперь-то мы пойдём спать?

— Ты! — бедняжку заколотило, словно из них двоих именно она наступила на Инкардиум. — Ты — сорванный цветок! Позор Бересклета, предвестник падения! Отец был прав, а я не поверила!

Ясмин собиралась послушать ещё, но голос Айрис делался все пронзительнее. Они выбрали симметричные спальни, поэтому Ясмин без зазрения совести оставила беснующуюся Айрис в коридоре и закрыла дверь спальни прямо у неё перед носом. Покричит и перестанет. Говорить лучше на свежую голову.

И завтра она обязательно уточнит, что она там кричала про любимого папу, про цветок и предвестника.

И только перед тем, как провалиться в сон, вдруг подумала, что сорванный цветок — это обидно. Сорванным цветком в Варде называли госпожу, отдавшую благосклонность в обмен на видимые блага. Для закомплексованной общественности такое поведение было на грани фола. Не то, чтобы никто так не поступал, это не главное.

Главное, чтобы никто не поймал.

И это ей предъявила родная сестра. Как-будто не видела ее монашеский быт, белье, лишенное намека на сексуальность, наплевательское отношение к собственной внешности.

Ясмин не могла быть сорванным цветком хотя бы потому, что никто не захотел ее срывать, кроме Хрисанфа.

А Хрисанфу она не далась.

Глава 16

Проснулась она от мягких волн, окатывающих тело. Что-то невидимо и слабо пробегало по коже — спина, плечи, цепь позвонков, волосы, снова плечи. Как тысячи мышиных лап, переминающих ее, превратившуюся в тесто. Ясмин с трудом открыла глаза, потом села — почти заползла, опираясь на тяжелые резные столбцы кровати, соединённый над головой в тюльпан балдахина.

Ей было дурно и одновременно хорошо. Она с трудом заставила себя открыть веки, и то, только потому, что незримые касания перетекали на грудь.

Ясмин снова упала на постель, словно из тела вынули все кости, и оно превратилось в варёное спагетти. Взгляд упорно стремился к потолку.

Кровать под ней прогнулась под двойным весом и прикосновения сделались откровенно материальными. Ясмин, заколдованно смотрящая в потолок, попыталась дернуться, но не смогла.