Не единственная

О своей жизни, о своем хулиганском детстве, о пиратской жизни, о том, как идет война… И Аньис начали вспоминаться счастливые вечера, когда они с Эдором беседовали в саду, и он рассказывал ей о дальних странах, о море и горах, о пустынях и городах, где живут другие, необычные люди… Совершенно неожиданно от этих воспоминаний стало больно, как больно бывает осознавать потерю, что нечто очень хорошее прошло и не вернется никогда. И Эдор тогда был такой милый, интересный, она так ему доверяла!

— Что же с тобой стало, Эдор! — горько сказала она. Это был пятые день ее заточения и третий день монологов Эдора. Впервые за пять дней она произнесла фразу вслух. За это время успела отвыкнуть от своего голоса, он звучал непривычно.

— А что со мной стало, Аньис? — остро глядя на нее спросил он.

— Ты стал злодеем, — печально сказала Аньис.

— И что же такого злодейского я сотворил? — с горечью в голосе спросил Эдор. И вдруг искренне добавил: — Я ни на секунду не сомневался, что ты обо мне такого мнения. Но это больно… Я и мои архоа каждый день сражаемся, чтобы уберечь мир от ада. А я… я привожу себя в порядок каждый раз, перед тем как прийти к тебе… Чтобы ты не видела моих ожогов и копоти на лице… Больно, что это ничего не стоит в твоих глазах!

Он пронзительно посмотрел на нее, и в пламенеющем янтарном море не было привычного вожделения. Только необъятная горечь. И Аньис вдруг тоже стало больно — за него. Тот, кто каждый день своей грудью прикрывает мир от адской напасти, достоин хотя бы разговора…

— Это все так, Эдор, — тихо сказала она, опустив глаза. — Но ты предал своего учителя. Ты заманил меня сюда и держишь взаперти… И при этом утверждаешь, что любишь меня. И, наконец, ты стал пиратом, ты грабил и убивал людей…

Эдор грустно усмехнулся:

— Да, я продал Рональда в ад, чтобы получить тебя. Но я сохранил ему жизнь. Если мы победим в войне, он получит свободу. Я открыто разорвал с ним союз, и он не мой учитель уже давно… Так ли уж велико мое предательство? Да, я заманил тебя сюда. Но я ни разу не солгал тебе.

— Но ты подал все так, что я согласилась прийти к тебе! — со слезами на глазах произнесла Аньис. Как когда-то с матерью, она ощущала, что еще немного, и начнет понимать и жалеть его. Ее доброе, искреннее сердце хотело утешения. А утешение даст лишь милосердие, лишь возможность обелить бывшего друга в своих глазах… — Разве это не обман? И после этого ты говоришь, что любишь меня…

Эдора передернуло, он сделал движение, словно хочет встать и подойти к ней. Но невидимая стена все так же удерживала его. Между ними всегда было то расстояние, которое определяла Аньис. А она сидела как можно дальше от него — в другом углу комнаты. В начале она боялась, что стена рухнет, и ее снова ждет пламя. Но запрет был нерушим.