Недотрога для тирана (СИ)

— Ну не хочешь, как хочешь, — Юдин равнодушно закрывает глаза, собираясь продолжить свой сон. — Время пять утра, спи, женщина.

— Ты! — моему возмущению нет предела. — Ты меня поимел? Пока я была в несознанке! Ты понимаешь, что это изнасилование?

— Марин, я не буду на тебя заявлять. Успокойся и спи.

Я захлебываюсь эмоциями.

— Почему это ты на меня должен заявлять?

— Потому что вчера именно ты настаивала на… э… как там было? «Страстных объятиях, пробуждающих вожделение», во?

— Чего? — луплюсь на Михаила оторопело.

Он поворачивается ко мне плечом и демонстрирует четыре четкие царапины, оставленные на его плече, походу, мной.

— Но я не дался.

Возмутительно!

— Мерзавец!

— Ты повторяешься, дорогая.

— А почему я голая? — наседаю я.

— Потому что кто-то вчера возомнил себя тигрицей и гонял меня по квартире, раздеваясь на ходу. Кстати, шмотки будешь собирать сама. Надо бы тебя за устпренный бардак в угол поставить.

Ну конечно! Аккуратист Юдин и суровое испытание для его психики — лифчик на полу. В угол он меня поставит! Ага, щаз-з-з!

И тут меня озаряет. Что задница у меня как-то странно побаливает.

— Ты, что? Меня… вчера… порол?

Юдин приоткрывает глаз.

— Белая горячка?

— У меня попец болит! Не отопрешься!

— Марин, ты вчера раза три на него упала, естественно, он болит!

Господи, я пьяная ворвалась к Юдину, пыталась его изнасиловать, расцарапала ему плечи и отбила себе жопу. Я думала, падать уже некуда, и тут со дна постучали…

— Я больше не пью.

Михаил хмыкает:

— Если в алкогольную завязку ты уходишь так же, как в сексуальную, то это гиблое дело.

— В смысле? — я с подозрением смотрю на самоубийцу.

— Ну вчера ты мне говорила, что объявила целибат, и сняла трусы…

Блядь.

Нет слов. Давненько я не хлебала такого позора.

И все из-за чего? Трех коктейлей! Или пяти… Но это не точно.

В норме, я могу выпить больше. Если не мешать текилу ни с чем.

Ладно, надо валить из этой синей избы. Работушку никто не отменял, а приводить себя в форму я буду долго. Капец, конечно. Так ведь можно и заслужить кличку «Баклажан», потому что вечно синяя.

В то, что я практически не пью, Михаил не поверит ни за что.

Я выползаю из кровати, обмотавшись одеялом, которое оказалось единственным, и тем самым обнажаю Юдина, не озаботившимся бельем. И кое-что приветливо покачивается, предлагая вернуться в постель.

— Вот скажи мне, — спрашиваю я. — Ты извращенец? Зачем ты лег без трусов со мной в кровать? Почему мы вообще в одной кровати? Я помню милый диванчик в гостиной.

— Во-первых, ты никак не могла угомониться в поползновениях к моему телу…

— А ты, конечно, не такой? — хмыкаю я.

— А во-вторых, я почти уговорился…

— Скотина! — дотягиваюсь и бью его подушкой.