Невинная для Лютого. Искупление

Затем отстранилась. Подняла руку и, сжав пальцы в кулак, замахнулась, будто собиралась ударить. Но не била. Лишь выпрямила указательный палец и, не разрывая горячего взгляда, прошептала:

— Первое. Никогда больше не извиняйся за любовь. Я не верила тебе, потому что ты всё время извинялся. Мне казалось, что в тебе говорит лишь чувство вины. — Она выпрямила второй палец. — Ты поклялся быть рядом. Так будь! Каждый день вдали от тебя, словно путь по пустыне. Я мечтала только о том, чтобы ещё один день закончился, и я смогла бы во сне увидеть тебя. — Она разжала ладошку и хлопнула меня по груди: — И третье… — Распахнула глаза, с ресниц на щеки спрыгнули слезы, и зло посмотрела на меня: — Не смей умирать, Лютый! Никогда. Больше. Не смей!

И, зажмурившись, снова расплакалась.

Я завернул ее собой и, сдерживая эмоции, задышал в потолок. В груди свистело от воспаления, но я сдерживал кашель. Понимал, что должен сказать еще что-то, но услышанное бросило меня в невесомость. Я летел. Так высоко, что дух захватывало.

— Я искуплю все до капли, Ангел. Обещаю, — опустив взгляд, провел большим пальцем по раскрытым губам жены. Какая у нее нежная кожа, будто бархат. — Я ложился спать и думал о тебе, рвался всеми жилами домой. Не мог желать, чтобы ты обо мне вспоминала, но до жути желал. Маленькая моя, спасибо, что боролась и не сдавалась, — я поднялся еще, затянул Лину в свои объятия туже, плотнее прижал к себе, позволив почти сесть на меня верхом, и почувствовал, как сильно пихнулась наша дочь. — Да она боец, — засмеялся я хрипло. Отодвинул Ангелину за плечи и положил обе ладони на сильно подросший животик. — Ну привет, ангелочек. Папа рядом и никогда тебя не оставит. — Жена не дышала, только всхлипывала, и я спросил: — Лин, как Саша? — приподнял взгляд, похлопал по свободному месту на кровати и дождался, пока она неуклюже передвинется и приляжет на мое плечо, разрешив мне снова впутать пальцы в светлые пряди.

Я будто продолжал спать. Ничего не болело. Ничего не тревожило. Вообще ничего. Даже чувство вины. Потому что вместо него в груди горело солнце моей любви.

— Саша, — она прижалась щекой к моей груди, и сквозь мокрую от слёз футболку я ощущал тепло её кожи, — невероятно быстро освоился в седле. Как настоящий кентавр! Его лошади слушаются так, что конюхи диву даются. А сын отвечает, что главное — быть с животными откровенным и не обижать. И в кого он такой серьёзный?

— Наверное, в тебя, — хмыкнул я. Повернулся удобней, чтобы заглянуть ей в глаза. — Обо мне не спрашивал?

— Нет, — честно ответила она, — а я… Я боялась что-то говорить. Но он выучил твой стих.

— О, ужас, — я стукнулся затылком об изголовье кровати. — Там же все коряво.