Чужестранка

Он порылся в седельной сумке, достал книгу и протянул ее мне посмотреть. Это оказался потрепанный том в кожаном переплете, длиной примерно в пять дюймов, напечатанный на такой тонкой бумаге, что буквы на одной стороне листа проступали на другую. На форзаце было написано: «Александр Уильям Родерик Макгрегор. 1733». Чернила выцвели и расплылись, а крышки переплета покоробились, словно книга не один раз побывала в воде.

Я с любопытством рассматривала книгу. Должно быть, для Джейми она представляла ценность, если он пронес ее с собою через все странствия и приключения последних четырех лет.

— Никогда не замечала, чтобы ты ее читал.

— Я храню ее не ради этого, — ответил он и убрал Библию на прежнее место, пригладив большим пальцем отставший край истрепанного переплета. — Это долг по отношению к Алексу Макгрегору… Как бы то ни было, — вернулся он к своей истории, — настала наконец и пятница, и я не знаю, был ли я этому рад или нет. Я считал, что страх ожидания хуже самой боли. Но когда время пришло…

Он сделал тот самый странный жест, каким обычно сопровождал воспоминания о перенесенном ужасе, — передернул плечами.

— Ладно, ты видела рубцы. Знаешь, что это такое, как оно было.

— Только от Дугала. Он говорил, что был там.

Джейми кивнул:

— Точно, он там был. И мой отец тоже, хотя тогда я этого не знал. У меня ничего в голове не умещалось, кроме моих собственных дел.

— Вот оно что, — медленно выговорила я. — И твой отец…

— Ммм… Тогда оно и случилось. Некоторые говорили мне потом, что на половине экзекуции меня посчитали мертвым, и я думаю, мой отец тоже так подумал.

Он помолчал, а когда заговорил снова, голос звучал глухо:

— Дугал говорил, что, когда я упал, отец проговорил что-то невнятное и приложил руку к голове.

Птицы пробудились в зарослях вереска и начали утреннюю перекличку в еще темной листве деревьев. Голова Джейми была опущена, лица не видно.

— Я не знал, что он умер, — произнес он тихо. — Мне сказали только через месяц, когда решили, что я достаточно окреп, чтобы вынести это. Поэтому я не хоронил своего отца, как должен сын. И я не видел его могилу, потому что боялся поехать домой.

— Джейми, — сказала я.

Наступило молчание, показавшееся мне очень долгим.

— Но ты не должен… ты не можешь считать себя ответственным за все, — снова заговорила я. — Ты ничего не мог поделать, и ты не мог поступить иначе.

— Нет? — переспросил он. — Возможно, что и так, хотя иногда я думаю, не выбрал ли бы я другой путь, повторись все это сначала. Я понимаю, но не могу не чувствовать того, что чувствую: я довел его до смерти своими собственными руками.

— Джейми… — начала я и замолчала, ощутив свою полную беспомощность.